ЛВ (putnik1) wrote,
ЛВ
putnik1

Categories:

ХОЗЯЕВА МЕДНЫХ ГОР (26)



Продолжение. Ссылки на предыдущее здесь.




Плюс электрификация всей страны

Честь имею рекомендовать: Хуан Мигель Бальмаседа. Аристократ с корнями, уходящими в XVII век, стойкий либерал, но при этом выдвиженец президента Мануэля Монтта, отнюдь не либерала, выделившего юношу, заметив в нем «моральную силу, способности к организации и стойкий патриотизм» и лестно сравнившего его с Порталесом.

Из года в год набирал авторитет. Став главой МИД в разгар войны, сумел умиротворить очень враждебно настроенную Аргентину, после чего президент Санта-Мария назначил его главой МВД, то есть, премьером, и там он тоже не подкачал. При этом, сугубый прагматик, неплохо округливший состояние на акциях «селитряного бума».

В том, что на выборах 1886 года призером станет именно он, не сомневался никто, настолько, что все потенциальные оппоненты, люди авторитетные и с немалой поддержкой, предпочли не соревноваться, и получив невероятное для Чили большинство голосов, - 324 330, то есть, более 70%, - дон Мигель, 18 сентября принеся присягу, приступил к исполнению своей программы.

Программа же была обширна, за долгие годы продумана, и представляла собой план превращения Чили в «регионального тигра». То есть, быстрый экономический рывок, чтобы перестать быть «селитряной сверхдержавой», реально, а не на красивых словах став «Европой в Южной Америке», путем индустриализации на базе самых новых, самых современных технологий, позволяющих экспортировать товары и не зависеть от импорта.

Согласитесь, весьма амбициозный проект. Хотя от «а» до «я» просчитанный лучшими экспертами, не казался фантастикой. Куда фантастичнее выглядело, - и друзья главы государства на это указывали, - намерение Бальмаседы примирить все фракции ожесточенно грызущихся между собой либералов, вновь создав мощную партию, воодушевленную государственным интересом, который в итоге принесет пользу всем. В возможность реализации этой задумки не верил никто, а вот сам президент, проведя в Конгрессе полжизни, почему-то верил.

Впрочем, поначалу все шло очень даже хорошо. Собрав в правительстве всякой твари по паре, и тем самым на время утихомирив даже самых буйных, новый президент засучил рукава. Считая своим кумиром Бисмарка, он, тем не менее, в плане «давай-давай» копировал не столько методичного графа, но, скорее, Наполеона III, - но ведь у того на первых порах все получалось, и у Бальмаседы тоже получалось, тем паче, что денег хватало на всё.

И шло-ехало. Железные дороги, каналы, пристани. Порты, мосты, телеграф, электричество, трамваи, канализация, больницы. И заводы, заводы, заводы, уже не плавильные, но инструментальные и сборочные, а поскольку своих кадров не хватало, из Европы (еще со времен его премьерства) приманивали иммигрантов, но не всех подряд, а классных мастеровых, особенно немцев, способных организовывать серьезное производство.

Кое-что, - скажем, новейшее оружие, броненосцы, канонерки, - приходилось закупать, но очень старались выйти на импортозамещение. Так что, невероятно быстро: свои, не привозные локомотивы, свои металлоконструкции, а отсюда: новые заводы и мастерские, новые рудники, и все это государственное. Хотя, конечно, от инвестиций не отказывались, однако насчет контрольных пакетов было строго. Ну и, естественно, резко рвануло вперед просвещение: пачками открывались школы, технические колледжи, институты.

Очевидцам это казалось сказкой. «Целые города вдруг вырастают по берегу пустыни, - писал г-н Ионин, - железные дороги строятся всюду, еще вчера ее не было, и вот она, везде грохот строек, всюду очереди в конторы, беспрестанно набирающие рабочих». Короче говоря, «настоящая оргия материального прогресса», как отмечал сэр Бэйли, английский посланник, скептически прибавляя: «и непонятно, ради чего, если страна, продавая столько селитры, может купить все. Странное для солидного политика ребячество!».

Не совсем добрая ирония, согласитесь, и объяснялась она просто: уже первые шаги Бальмаседы озаботили стратегических партнеров. Пока что, коль скоро речь не шла о селитре, немногих и не самых влиятельных, типа производителей паровозов и оборудования, но и они умели усложнить послу жизнь, требуя «прекратить это безобразие», и посол проводил встречи с депутатами от самых разных фракций, настаивая на «более взвешенном экономическом курсе».

Так что, в Конгрессе время от времени начинались дебаты, но Конгресс и без того был криклив, а Бальмаседа имел достаточно опыта, чтобы выстроить систему сдержек и противовесов, которой умело оперировал. Хотя оппонентов из месяца в месяц становилось все больше.

Старым «королям зерна», которых все устраивало и никакие инновации не были интересны, не по нраву оказался новый Горный кодекс, по которому государство получало право отнять у них лежавшие впусте земли (хотя и за огромную компенсацию). Еще большую суматоху в верхах вызвало учреждение национального банка, имевшего право лицензировать деятельность частных, а следовательно, ставившего под контроль привычные фокусы с денежными потоками. Однако и тут Бальмаседа как-то держал баланс.

Вот только пресловутую «силу вещей» не обманешь. Объективно каждый шаг президента хоть чуть-чуть, но ослаблял позиции Лондона, и в Лондоне все пристальнее присматривались к происходящему. Там очень не одобрили соглашение о займе с Германией на огромную сумму, которую Сити и само с удовольствием выделило. Там крайне удивились решению Бальмаседы заказать постройку броненосцев нового типа не в Ливерпуле, а во Франции, и еще больше были озабочены в связи с прибытием в Чили инструкторов из Рейха, а чилийских кадетов в немецкие военные академии.

И тем не менее, не одобрив, удивившись и озаботившись, реагировать не спешили, поскольку в те годы Париж уже не считался конкурентом, а Берлин еще не считался. Да и сеньор Бальмаседа, выросший на глазах, свой в доску, акционер и лоббист, считался все же не отступником, а этаким анфан-террибль. Но вот явное стремление президента открыть путь в страну Штатам настороженность очень усилило, хотя вопрос касался всего лишь меди.

Как мы знаем, бывшая «царица» в это время была не в фаворе. Цены как упали, так и бултыхались внизу, особого спроса не было, и в принципе, люди из Сити не особо обращали внимание на суету вокруг красного металла. Хотя, конечно, на всякий случай, впрок, самые дальновидные, типа Duncan Fox & Co и Balfour Williamson, рудники прикупали и придерживали.

Но появление янки, начавших внедряться в отрасль, встретили, мягко говоря, без восторга. Тем паче, что Патрик Иган, с 1886 года посол США в Чили, в свое время чудом избежавший петли ирландский фений, «детей Вдовы» очень не любил зато быстро нашел общий язык с сеньором Бальмаседой, который, искренне уважая «стратегического партнера», не скрывал, что хотел бы «разбавить» ориентацию на Альбион ориентацией на Север.



Спор хозяйствующих субъектов

Только давайте сразу расставим все по полочкам. Хосе Мигель Бальмаседа не был ни романтиком, ни революционером, ни «чужим среди своих». Он был частью системы, в которой вырос, и всегда стремился к компромиссу, за что и получил прозвище El Volatinero (канатоходец), которое сам считал комплиментом. Либерал до мозга костей, мечтавший полностью отменить Конституцию 1833 года с ее льготами старым сословиям, он, тем не менее, сделал все, чтобы помириться с церковью, и точно так же, в его намерения не входил конфликт с Лондоном.

В конце концов, он вырос в рамках «англо-чилийского симбиоза», высоко ценил близость страны с Англией, имел в Лондоне друзей, обладал акциями, - в связи с чем, стремился все свои действия координировать с англичанами. Общался, консультировался, разъяснял, предлагал самые комфортные варианты сотрудничества вплоть до «мы готовы быть вашим передовым отрядом в Тихом океане… Чилийский флот с радостью преподнесет Королеве любые острова, которые Англия хотела бы контролировать, вплоть до Гавайев…».

Единственное, на чем он настаивал, это на самостоятельности Чили. На ее праве быть не халявщиком, не шахтой селитры, не мальчиком на побегушках, но партнером. Пусть и младшим. То есть, уступая Англии все, что в Букингеме, Вестминстере и Сити пожелают потребовать, во всем остальном самостоятельно определять свой путь и свои перспективы, если угодно, «подбирая объедки за тигром», благо, островов в Полинезии и Микронезии хватит на всех.

Судя по всему, он, - по крайней мере, на первом этапе, - искренне полагал, что сможет усидеть на двух стульях, а вот мудрые люди в Лондоне, имевшие за спиной опыт столетий, понимали, что это не получится, и понимая, - по крайней мере, на первом этапе, - пытались урезонить. Ничего, конечно, не говоря прямо, но давая понять, что при таких темпах индустриализации (а чилийские товары уже начали экспортироваться в Боливию и Перу) конфликт интересов рано или поздно неизбежен. И они были правы.

В феврале 1887 года чилийское правительство оплатило злосчастные «перуанские боны» и стало владельцем селитряных залежей и предприятий Тарапаки, доныне находившихся в залоге, сразу вслед за тем приняв закон о запрете на отчуждение государственной собственности, имеющей хоть какое-то отношение к селитре. Формально это не нарушало никаких обязательств и не ущемляло ничьих прав, однако м-р Норт и его компаньоны рассчитывали, что оплаты не случится до 1889 года, после чего, по условиям залога, они сами смогут выкупить интересующую их собственность. И пошла реакция.

Притом, что решение властей вызвало более чем положительный отклик во всей стране (мелкий и средний бизнес пришел в восторг от возможности так или иначе присосаться к «белому золоту»), в Конгрессе вновь начались дебаты. Уже слишком многие там были тесно подвязаны к фирмам м-ра Норта, а кое-кого эти фирмы уже просто провели в депутаты, и эти «новые люди», вчерашний «плебс», независимо от партийной принадлежности, готовы были рвать за хозяев глотки в прямом и переносном смысле.

Тем не менее, Бальмаседе, опытнейшему аппаратчику, искушенному в интригах, как мало кто, удалось вырулить и на сей раз. Выступив 1 июня в Конгрессе, он воззвал к единению, напомнил о заветах Порталеса, объяснил, что вместе мы, либералы, сила, а если вместе с радикалами, то силища, поодиночке же, да при такой грызне, нас порвут, и предложил самым крикливым посты в правительстве.

Это впечатлило. «Новые люди», которым очень понравилось быть «элитой», понимали, что депутат – хорошо, но министр – лучше, и притихли, однако ничто не дается даром: как указывает Игнасио Ибаррури, «была допущена двойная ошибка: граждане , опытные и принципиальные, ушли в оппозицию, а радикалы, мало подготовленные и для Бальмаседы чужие, стали “троянским конем”, готовым уйти в оппозицию в любой момент».

Тем не менее, тактически комбинация оправдала себя. Целый год Конгресс оставался если и не спокоен, то, в основном, лоялен, голосуя за предлагаемые президентом «уточнения», то есть, за дальнейшую индустриализацию страны на основе государственных запасов селитры в Тарапаке, и в конце концов, сеньор Бальмаседа решил, что пришло время сделать очередной шаг.

4 марта 1889 года глава государства в сопровождении большой группы «королей металла» и массы журналистов, чилийских, европейских и из США, на корабле «Амазонас» отправился с «государственной ревизией» на север страны, где посетил все рудники и все заводы «селитряной зоны». После чего, 8 марта на торжественном банкете в Икике, «столице селитры», выступил с политической речью, названной в СМИ «сожжением мостов».

Нет, разумеется, внешне все выглядело предельно корректно. Высший свет, леди and джентльмены, seniores y senioras, брызги шампанского, хамон, пармезан, холуи во фраках, испанский и английский вперемешку, тосты, здравицы, аплодисменты, но после длинного рассказа о впечатлении от экскурсии: «Не скрою, я шокирован тем фактом, что в зоне нашего национального богатства, в основном, пребывающего в частном владении, владельцы принадлежат, в основном, к одной только национальности», и: «очень нам дружественной, но было бы предпочтительнее, чтобы они принадлежали чилийцам».

Впоследствии многие исследователи оценят «выступление в Икике», как «фактическое объявление войны британскому бизнесу, ставшему своего рода государством в государстве», но это не совсем так. Следует, скорее, говорить о «декларации намерений» в связи с некоторыми обстоятельствами, скажем так, непреодолимой силы, о которых лондонские друзья (а таких было немало) проинформировали правительство Чили примерно в конце января, рекомендуя отнестись к сообщении как можно более серьезно.

И на то имелись веские причины. Стабильный рост цен на селитру привел м-ра Норта и его компаньонов к мысли, что неплохо бы взять под контроль не 41% «белого золота», а все, что есть. То есть, так или иначе приватизировать и предприятия, принадлежащие чилийскому государству, - разумеется, честно купив. Однако замысел был настолько масштабен, что даже при самых щадящих ценах ни самому м-ру Норту (100 миллионов фунтов), ни всем пяти «королям селитры» вместе (350 миллионов) такой проект был не под силу. Что, впрочем, не препятствовало: был создан «Союз Селитры», синдикат, куда охотно вошли все тузы Сити, включая Ротшильдов и Бэррингов; «с охотой участвовала и вся знать Англии», какой-то пай внес даже Букингем.

То есть, как говорит г-н Ионин, не только путешественник, но и дипломат, знавший подоплеку событий, «для осуществления подобного предприятия: одних денег было мало — нужно было озадачить само чилийское правительство, отуманить его, придавить его упрямство громадностью силы целой Англии», и сделать это синдикат доверил лично м-ру Норту. О чем, собственно, и сообщили в Сантьяго лондонские доброжелатели.



Полковника никто не хочет

16 марта 1889 года «его селитряное величество», как писала одна из сервильных газет, прибыло в Чили, имея, помимо колоссальных полномочий от компаньонов, личный интерес. Ибо возникла проблема. За пару лет до того, скупая перспективные земли, м-р Норт приобрел уже разведанное, но еще не взятое в эксплуатацию месторождение Laguna, около Икике.

Обошлась покупка в смешные 110 тысяч фунтов, но потом выяснилось, что оформление прошло не совсем чисто, к тому же, кто-то подделал оценочную справку, понизив стоимость товара в десять раз, и чилийское правительство, приостановив сделку, начало судебный процесс. Позиции полковника в этой тяжбе были слабее некуда, но теперь, представляя синдикат, он не сомневался, что дело, при некоторых уступках с его стороны, будет решено в его пользу.

Естественно, включился и «зомбоящик», то есть, пресса, потому что «ящик» тогда еще не изобрели. М-р Норт еще и мыс Доброй Надежды не одолел, а влиятельные чилийские газеты, - не все, но очень, очень многие, всех политических оттенков, - уже пели осанну. «Короля пустыни» сравнивали с Сан-Мартином, Порталесом, Колумбом, даже Цезарем, рассказывали, как он велик, но при этом прост и доступен, детально описывали все то невероятно хорошее, что он сделал для Чили, восхищались «редким мужеством человека, решившего предпринять такую тяжелую поездку, чтобы поклониться своей второй Родине», и так далее, и тому подобное. Завершалось призывами встречать с цветами.

Встреча, однако, оказалась неубедительной. То есть, все, что положено было, и «высший свет» явился, и депутатское представительство внушало, но Сантьяго в целом событие не очень заметил. А на официальном уровне готовности встретиться с одним из богатейших людей тогдашней планеты не выразил никто, кроме нескольких чиновников невысокого уровня, которых вежливости ради прислали, да судебного пристава с извещением о проигрыше м-ром Нортом тяжбы по делу Laguna в суде первой инстанции.

Понятно, гостю из Англии подробно доложили о «речи в Икике», после чего подключились очень высокие связи, однако организовать встречу с президентом или хотя бы премьером так и не удалось. Ситуация выглядела уже просто унизительной, и высокий гость решил покинуть столицу, переехав в Икике, где у него все было схвачено и вся элита так или иначе зависела от него.

Там, естественно, оказалось полегче. И приняли с триумфом, и на деловой банкет сошелся весь цвет Тарапаки. Правда, из официальных лиц не явился никто, зато во главе стола, рядом с виновником торжества, сидел генерал Мануэль Бакедано, легендарный герой, «отец победы», - личный друг президента, но при этом владелец солидного пакета акций селитряных компаний.

Прозвучала красивая, страстная речь о гостя любви к Чили, о готовности положить жизнь на алтарь ее процветания, о неких «амбициозных, недальновидных политиках», ставящих палки в колеса англо-чилийскому бхай-бхай. И «вся Тарапака» аплодировала, в итоге подписав обращение к президенту с просьбой «прислушаться к аргументам великого полковника Норта».

Но и все. Ничего больше. Прошение осталось без ответа, на предложение синдиката насчет хотя бы концессий последовал отказ, а после попытки пойти окольным путем суд второй инстанции окончательно отказал гостю из Лондона в вопросе о Laguna. Не помогли ни письмо от главы дома Ротшильд, ни письмо от Бэрринга, ни ссылка на мнение лорда Черчилля. Разве что имя Вдовы м-р Норт озвучить не посмел, но, видимо, и это бы не помогло.

Больше того. В апреле, в самый разгар хлопот полковника насчет аудиенции хотя бы в режиме «на ногах», чтобы не выглядеть вовсе уж униженным, указом президента была учреждена «Особая комиссия по селитре» для изучения всего, что относилось к «белому золоту». В том числе, ревизии ситуации в частных владениях, полный учет государственных ресурсов, оценка их и подготовка рекомендаций правительству «для дальнейших действий».

Звонкая вышла пощечина. «Король пустыни», конечно, сделал вид, что ничего особенного не произошло, однако прервал свой визит и вместо октября, как планировалось, уехал в июне, сопровождаемый язвительными статьями в прессе. А вот «популярность Бальмаседы, как сообщил в Вашингтон посол Иган, выросла еще более — его провозглашают героем, и некоторые осмеливаются говорить подобное даже в Икике».

Надо сказать, «селитряное величество», оказавшееся просто «полковником», да и то не настоящим, потому что в армии никогда не служил, а просто Вдова удостоила, успел отбыть вовремя. Это избавило его от очередного унижения: всего через пару дней после того, как пароход исчез за линией горизонта, 1 июля 1889 года, Бальмаседа выступил в Конгрессе со второй «великой речью», открыто заявив, что «провинция Тарапака, гордость и достояние Чили, превратилась в иностранную факторию, наподобие китайского Гонгконга. Терпеть это далее невозможно с точки зрения национальной выгоды и национальной чести».

И: пора поставить точку на монополии «некоей достойной нации» в отрасли, «жизненно важной для гармоничного развития Чили, начиная с тех областей, где юридическое оформление собственности вызывает обоснованные сомнения». Потому что «интересы наших давних добрых друзей для нас приоритетны, но интересы Чили превыше всего». А на вопрос, не может ли сеньор президент уточнить, тотчас последовал ответ: правительство готовит пакет документов для экспроприации восьми рудников, принадлежащих железнодорожной компании Nitrite Railways.

Далее Бальмаседа зачитал документы, доказывающие, что названные объекты были присвоены главной «чугункой» Тарапаки, обеспечивавшей доставку селитры в порты, - одним из ключевых предприятий империи Норта, - самовольно, самозахватом, в заключение сообщив о намерении пригласить для проверки реальной стоимости купленных сеньором Нортом бизнесов экспертов влиятельной геологоразведочной фирмы из США.

И вот это уже означало войну. Пусть и холодную, но войну. Даже не столько с полковником, оно бы еще ладно, сколько с тем смутным,  неопределимым, но очень серьезным, что стояло за ним, - и победитель мог быть только один, потому что ничьих в таких холодных войнах не бывает…

Продолжение следует.

Tags: латинская америка, ликбез
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 5 comments