ЛВ (putnik1) wrote,
ЛВ
putnik1

Categories:

ТАНГО В БАГРОВЫХ ТОНАХ (14)



Продолжение. Ссылки на предыдущиее здесь.




Страшный и ужасный Бармалей

Итак, Хосе Гаспар Родригес де Франсиа. El Supremo или, как по сей день говорят парагвайцы Karai Guazu («Великий господин»). Невысокий, сухопарый, тонкогубый. Холост. Бездетен. Никакой роскоши: одежда чистая, со вкусом, но поношенная. Ни формы, ни орденов, ни положенных знаков отличия. Разве что позолоченные пряжки на башмаках и шляпе, но это с молодости. Абсолютно равнодушен к деньгам (от жалованья на третий год власти отказался вообще и вернул в казну остатки того, что получил раньше).

Жил на доход от маленького имения. Терпеть не мог подарков, очень не одобрял, когда чиновники брали хотя бы курицу, даже если от чистого сердца. В период влажных ветров бывал раздражителен, но старался держать себя в руках. Пунктуален: по его прогулкам в Асунсьоне, как в Кенигсберге по прогулкам Канта сверяли часы. Обидчив. Прислуги почти не имел, только секретарь, слуга и цирюльник. Новых людей изучал долго, пристально, общался с ними поначалу жестко, но потом понижал тон и оказывался любезным и даже интересным собеседником.

Очень много читая, очень много знал, не имел никаких предрассудков. В отличие от, скажем, Артигаса, рядом с которым, по словам Ларраньяги, «ощущались тепло и надежность», казался холодным, сухим и недоброжелательным, - особенно, общаясь с креолами, и чем «элитарнее», тем  суше. Однако с простыми людьми, - фермерами, индейцами, которых, если они приходили с жалобами, принимал лично, - обращался совсем иначе. Радостно приветствовал, приглашал в кабинет, отпускал телохранителя, поил матэ, собственноручно заваривая. Подолгу расспрашивал о делах, - если человек не знал испанского, на отменном гуарани. Неизменно помогал.

Рабочий день 12 часов с тремя перерывами: час пешая прогулка, час – верхом, час – дневной сон. Ежедневно посещал школы, рынки, казармы, вечером – телескоп, микроскоп и книги. Огромная библиотека: испанская классика, Вольтер, Руссо, Дидро, прочие актуальные французы, некоторые речи французских якобинцев. Сколько-то британских изданий, списка нет, но The History of the Decline and Fall of the Roman Empire Эдварда Гиббона и An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations Адама Смита шевалье Грансир на полке отметил. Очень много газет, из которых делал вырезки.

Вот и все. Личного архива почти не осталось (в годы страшной Парагвайской войны все сгорело, уцелели обрывки, да еще «Парагвайский катехизис», где речь идет о любви к Родине, как высшей ценности человека). Основная информация – от авторов, когда о Франсиа полагалось говорить исключительно как о как «деспоте, подвергшем свой народ террористическому режиму», или от людей, лично его ненавидевших. Вроде братьев Робертсонов, жуликов, изгнанных из Парагвая за аферы, и накатавших в Лондоне двухтомные «Письма о Парагвае»,

о ценности которых, как источника, можно судить по фразе «За эти ужасные годы не менее сотни раз чудом избежали мы страшной смерти на виселице или от коварной пули». Примерно в том же духе писали и «невинно репрессированные» типа Педро Антонио Сомельеры (помните такого?), высланного из страны, Хуана Андреса Хельи, сбежавшего в Байрес, чтобы не сесть за растрату и пачками штамповавшего памфлеты «против тирании», и Мариано Антонио Моласа, отмотавшего червонец за шпионаж в пользу Байреса.

Ничего хорошего не рассказывают и коллеги по борьбе за независимость. В Байресе доктора ненавидели как «сепаратиста», отзывающегося о гордых портеньос с презрением, да еще и победившего самого Бельграно. Другие - за категорический отказ играть в игры по чужим правилам и за полное пренебрежение к авторитетам. Скажем, когда сам Боливар предложил El Supremo примкнуть к его прожекту «континентальной конфедерации», посланца, капитана Руиса (кстати, получившего за поездку повышение на два чина, потому что задание считалось опасным) приняли крайне холодно. Не разрешили слезть с коня, взяли письмо, а через два часа, даже не накормив, велели ехать с ответом:

«Португальцы, аргентинцы, англичане, бразильцы и перуанцы уже выражали парагвайскому правительству пожелания, подобные тем, которые высказывает теперь Колумбия… Но результатом этого было лишь повторное подтверждение принципа, который лежит в счастливого режима, избавившего Парагвай от разграбления и других бедствий. Мы будем жить сами по себе, пока пока в Новом Свете не будет восстановлено спокойствие, царившее до появления «революционных» апостолов с масличными ветвями мира, предательски скрывающими кинжалы, при помощи которых эти честолюбцы намерены поразить свободу, от имени которой они выступают. Но Парагвай хорошо знает этих честолюбцев; пока я стою во главе парагвайского государства, оно не изменит своей системы даже в том случае, если бы ради этой священной цели пришлось взяться за меч справедливости».

Большего оскорбления болезненно честолюбивому «Освободителю», нежели открытым текстом назвать его лицемером и врагом свободы, - что, в сущности, остается, если выжать из текста воду, - нанесим было просто невозможно, и Боливар, как пишут мемуаристы, в бешенстве проклинал «безумного тирана», а биографы Боливара, благоговеющие перед своим героем, уже более века эти эти проклятия воспроизводят, как непреложную истину.

Ну и, конечно, сэры, куда ж в то время без них. Круче всего у Вильяма Пэриша, британского консула в Байресе, в 1839-м со слов знакомых издавшего нигу «Царство террора Франсии». Там Karai Guazu попросту, без затей назван «безумцем, подобным десятку Неронов и Калигул» и «со слов уважаемых людей» обвинен в «ежедневном омолаживании путем поедания ломтей мяса, вырезанных из тел еще живых узников». Тут можно понять: дипломат хотел сделать приятное властям страны пребываний. Но и тишайший Чарльз Дарвин в своих записках с «Бигля», - в главе о Паране, - сообщает:

«Насколько иначе выглядела бы эта река, если бы счастливая звезда привела на Ла-Плату первыми английских колонистов! Какие прекрасные города стояли бы теперь на ее берегах! Пока жив Франсиа, диктатор Парагвая, эта бедная страна останется столь же обособленной и несчастной... А когда этот старый кровожадный тиран отправится держать ответ за свои тяжкие грехи, Парагвай будут раздирать революции, в такой же мере неистовые, как противоестественна тишина в стране теперь».

Это, безусловно, не личное мнение. Что мог знать о берегах, мимо которых плыл, проезжий натуралист? Это, несомненно, отражение разговоров с офицерами в кают-компании, и с торговыми агентами в Байресе, и с политиками из Адмиралтейства в Лондоне, и с друзьями из Сити, организовавшие великому ученому турне. То есть, точка зрения солидных людей.

А у солидных людей с Острова была масса причин ненавидеть «старого кровожадного тирана», закрывшего страну, запретившего вывоз ресурсов по бросовым ценам и звонкой монеты и установившего протекционистские пошлины ладно бы для французов, португальцев и прочих шведов, но и для (My God, It's impossible to believe!) для подданных короля Вильяма.

Как видим, уровень объективности нешутейно зашкаливает. А коль скоро так, давайте, - раз уж нет у нас возможности выслушать и другую сторону, - попробуем посмотреть, что задела творились в «царстве террора», а потом постараемся подумать, для чего. Ибо просто так ничего не бывает.



Красавцы и чудовище

Начнем, видимо, с того, что 1 июля 1816 года, аккурат в то же время, когда в Тукумане заседали, Третий Национальный Конгресс в Асунсьоне, заслушав доклад El Supremo о целесообразности превращения пятилетней диктатуры в пожизненную, постановил: «Быть по сему», заодно решив, что впредь депутаты будут собираться по решению Верховного. И разошлись аж на четверть века: необходимости советоваться с кем-либо доктор Франсиа не видел до конца жизни.

Ибо, во-первых, он в Парагвае самый умный, это все знают, во-вторых, содержать постоянную говорильню за счет бюджета накладно для народа, собирать ее раз в год тоже денег стоит, да и незачем, если все равно проголосуют «за», и вообще, позволить себе болтать впустую, а не работать могут только тунеядцы, тогда как честные люди «посвящают себя… достойному занятию ремеслами, скотоводством и земледелием».

Что интересно, голосовали искренне. Во-всяком случае, фермеры, индейцы и прочий плебс. Креольские элиты тоже, правда, подняли руки «за», но со скрипом зубовным, ибо уже поняли, что все не так, как им хотелось бы, и «весь Асунсьон» ушел в тихую оппозицию. Настенные граффити, карикатуры, злые слухи и прочие формы пассивного протеста вошли в норму, благо, доктор на это внимания не обращал, полагая, что чем бы дитя ни тешилось.

Хотя и присматривал, ибо обстановка складывалась сложная. Сеньор Пуэррейдон, новый правитель Соединенных Провинций, - как мы знаем, фанатичный «унитарий», - почти сразу после прихода к рулю ультимативно потребовал подчиниться Байресу, будучи же корректно послан на юг, наложил санкции, а затем и прислал в Асунсьон эмиссара, некоего подполковника Варгаса, для координации действий оппозиции. Варгаса быстро вычислили, дали по мозгам и выслали, правда, не сумев выявить связи, и оппозиция ушла в глухое подполье.

То есть, «моральный приговор» доктору «чистая публика» уже вынесла, но вот приводить его в исполнение, хотя он и ходил по улицам без охраны, опасалась: Верховный опубликовал список «хороших фамилий», попросив «добрых и честных парагвайцев», если с ним что-то случится, перебить их. А что перебьют, никто не сомневался: подавляющее большинство своего El Supremo любило.

Во всяком случае, швейцарские врачи Иоганн Рудольф Ренггер и Анри Лоншан, жившие тогда в Асунсьоне, притом, что Франсиа им не нравился, признают: «уличный люд, одетый и скверно, и получше, очень доволен правительством; они говорят: “Если бы не было Франсиа, всё пошло бы кувырком; в столице есть немало семей, которые хотели бы властвовать, и вследствие своего честолюбия и фамильной вражды натворили бы много бед”».

А бед стояли у дверей, только зазевайся, и войдут. Байрес как Байрес, от него иного никто и не ждал, но и Лига тоже не подарок. Они втягивали доктора в войну с портеньос, а поскольку доктор сказал «нет», перекрыли Парану. Да и Бразилия, как раз открывшая сезон охоты на Артигаса (об этом позже), очень опасалась, что доктор поможет ему, и подсылала индейцев-кочевников на парагвайские селения, платя им водкой и оружием.

Атаки, впрочем, отбили, и Франсиа ответил. Не войной, но больно. Очень выгодный для Рио режим свободной торговли отменили, ввели выдачу лицензий, а потом и вовсе прекратили. Предельно ограничили и торговлю с провинциями. Закрыли границы, введя жесткий визовый режим, причем визы ставил сам диктатор. Ужесточили отношение к церкви. Епископа заменили «генеральным викарием», вменив падре в обязанность присягать на верность Парагвайской республике «хотя бы войну объявил и сам Папа».

Короче, ЧП, и вовремя. Доктор очень внимательно отслеживал настроения, и когда в марте 1820 года некий креол донес, что есть заговор, который он «решил выдать, боясь толпы», показав, что готовится переворот и убийство диктатора, начались аресты «сливок общества», всего две сотни «приличных людей» и отставных офицеров, включая «отцов независимости» Фульхенсио Йегроса и Педро Кабальеро. С полной конфискацией сразу же и ссылкой семей в глухомань, а в дома знати вселяли многодетных бедняков.

Что интересно, когда слух об аресте «злодеев» просочился на улицу, улица, особенно глубинка, отреагировала резко. В маленьких городках, на фермах, даже в индейских поселках мужчины, вооружившись, искали «предателей». Доносы (не анонимные, а с чувством исполняемого долга) сыпались градом, толпы народа под резиденцией Верховного орали «Скажи имена, Верховный, мы их убьем!», так что, в итоге Karai Guazu пришлось, лично выйдя к народу (простых людей он никогда не боялся), просить группы поддержки охолонуть.



Если враг не сдается...

Со «святой гильотиной», однако, не спешили: доктор требовал не крови, а достоверной информации. Поэтому работали тщательно – допросы, очные ставки и так далее. Параллельно подчищали подозрительных: 9 июня всем испанцам (включая граждан Парагвая), - порядка трех сотен, - велели явиться на главную площадь, арестовали и закрыли. Чуть позже несколько бедняков были высланы, а остальные грели нары два года, пока жены не собрали огромный выкуп, а потом выслали за кордон.

Но это в административном порядке, по делу же о заговоре с месяц спустя молоденький следователь Поликарпо Патиньо завершил длинную хитроумную комбинацию, очень похожую на «Операцию Трест», и на руках у следствия оказалась переписка с Франсиско Рамиресом, каудильо Энтре-Риос, отношения с которым в тот момент были хуже некуда: Рамирес требовал выдать Артигаса, уже жившего в Парагвае, да и вообще зарился на республику.

О готовности арестованных поднять мятеж в случае войны письма говорили абсолютно конкретно. Поэтому «палата правосудия» получила указание больше не тянуть, и через два дня El Supremo читал признательные показания, а 17 июля 1821 года на главной площади расстреляли восемь человек, в том числе Фульхенсио Йегроса. Причем после залпа доктор, наблюдавший процедуру с дворцового балкона, сообщил окружению: «Именем Родины – смерть предателям. Хватит милосердия, только правосудие!».

На следующий день расстреляли еще восьмерых, еще, а кто-то, включая Педро Кавальеро, как сообщалось, повесились в тюрьме, по официальному сообщению, «опасаясь за свою презренную жизнь». Прочих арестованных «великодушно помиловали», рассадив по тюрьмам в джунглях, а через пару лет выпустили, хотя имущества не вернули никому, для пропитания дав небольшие должности вроде сторожа.

С этого момента, надо сказать, Верховный перестал ходить без охраны, что, по мнению биографов, дополнительно свидетельствует о реальности заговора. Только при паре пистолетов и только в сопровождении Поликарпо Патиньо, ставшего личным телохранителем и шефом чего-то типа личной разведки, а затем и личным секретарем, единственным, пожалуй, человеком, которому доктор доверял полностью. Больше того, на улицах проредили деревья, чтобы улучшить обзор, а места ночлега Верховный определял в конце дня, ночуя то во дворце, то дома, то в гренадерских казармах.

В целом, по делу о заговоре разменяли от 33 до 68 «отцеубийц», и на том Большой Террор заглох. Иногда, правда, постреливали, но как редкое исключение. Обычно за разговорчики не в меру сажали (по подсчетам Марио Пио, в среднем, сидело с полтысячи зэка, и 10% из них за политику), причем если у заболтавшегося фермера или индейца шанс отделаться испугом был очень велик, то у представителя «чистой публики» - ни малейшего. Тут, даже при ничтожном поводе, а то и без, и конфисковывали, и наследства лишали, и детей объявляли бастардами, - а имения шли в государственный фонд (в итоге , 97% всей полезной земли), в вечное пользование «простому парагвайцу».

По сути, Верховный, абсолютно не знавший, что такое жалость, не был кровожаден, рассматривая репрессии исключительно с точки зрения политической целесообразности. Скажем, некий капитан Ибаньес, которому доктор доверял, лишился погон и отсидел год только за то, что пожалел расстрелянных, под началом которых сражался, а два болтуна встали к стенке за брань в адрес Робеспьера, что лично доктор определил как «кощунство».

Но, с другой стороны, к середине 1824 года большинство политических вернулись к семьям. Через пару лет прошла новая волна помилований, а засидевшихся (вместе с уголовниками) Франсиа выпустил 6 января 1839 года, в день своего рождения, после доклада Патиньо о том, что за год не зафиксировано ни одного правонарушения.

Или, допустим, в 1822-м узнали, что капитан Хуан Альдао за семь лет до того передал Атанасио Кабаньясу, - еще одному Отцу Независимости, - письмо от Артигаса с призывом сместить диктатора, но ни Артигаса, бывшего в его полной власти, ни Кабаньяса не тронули, ибо оба давно не были опасны. Лишь когда Кабаньяс мирно скончался, посмертно разжаловали полковника в лейтенанты и забрали имение, от чего плохо не было никому, поскольку покойный был вдов и бездетен.

Но, с другой стороны, в сентябре 1823 года, когда власти Санта-Фе позволили себе захватить судно с оружием, заказанным в Англии, Верховный совершенно спокойно приказал взять под стражу 18 коммерсантов из Санта-Фе, и сообщил, что выпустит их только после возвращения судна и груза. А когда выяснилось, что ни шхуну, ни оружия не вернут, просто забыл о терпилах, и они сидели у индейцев в сельве 17 лет, пока Франсиа был у руля.

Ну и, на десерт, как не вспомнить о «деле Эме Бонплана». Известнейший ботаник, абсолютно аполитичный, оказался в Парагвае в 1821-м. Поначалу Верховный решил, что имеет дело со шпионом Рамиреса и передал ботаника в ведение Патиньо, но когда все выяснилось, освободил. Однако из страны не выпустил, пояснив, что йерба-матэ, которую изучал Бонплан, стратегический продукт, а стало быть, гостайна, и если месье такой фанат науки, пусть изучает на месте, для чего ему дают плантацию и 45 опытных работников.

В итоге, месье провел в Парагвае шесть лет и был отпущен только  после дикой истерики Европы в защиту «узника совести», организованной с подачи великого Александра Гумбольдта, причем с выбором: или остаться, но навсегда, или уезжать с концами. При этом в Байресе, где на его пресс-конференцию сбежались все журналисты города, он поначалу сообщил, что «жил настолько счастливо, насколько это возможно, и очень рад знакомству с таким человеком, как доктор Франсиа».

Однако, поняв по реакции аудитории, что та ждет совсем иного, добавил: «но, конечно, очень страдал, жестоко лишенный всякой связи со своей страной, семьёй и друзьями». Учитывая, что, как тонко подметил Михаил Рудый, с женой месье расстался еще в 1821-м, детей не имел и во Францию к друзьям не устремился, а так и остался жить в Америке, следует полагать, что поправка была сделана только для того, чтобы писаки отвязались.

Ну и достаточно. Диктатура? Безусловно. Законная и легитимная. Террор? Можно сказать и так. Хотя, скорее, с элементами террора. По сравнению с творящимся вокруг, скорее, «террорчик». Но пусть. Времена вообще были отнюдб не для веганов. Так что, пусть каждый оценивает по мере своей, и давайте посмотрим, ради чего данная диктатура устраивала террор. Ибо, еще раз повторю, просто так ничего не бывает, и если уж у самого El Supremo не спросишь, остается только судить по делам. Ведь, в конце концов, ведь каждого же судят по делам его, не так ли?

Продолжение следует.

Tags: латинская америка, ликбез
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 4 comments