?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry



Продолжение. Ссылки на предыдущее здесь.




Кончилось ваше время!

Велик был год и страшен год по Рождестве Христовом 1918, от начала же революции второй, на обломках Российской Империи, но не менее велик и страшен был год по Рождестве Христовом 1811, от начала же революции второй на обломках вице-королевства Ла-Плата. И особенно высоко в небе стояли две звезды: звезда пастушеская — вечерняя Венера и красный, дрожащий Марс.

Все, начинавшееся так споро, шаталось, ползло по швам, кольцо фронтов сжималось, вести о неудачах летели со всех сторон, и не было ничего утешительного. Ярость, замешенная на непонимании, носилась в воздухе, временно отменяя все разногласия в кругу портеньос, ибо Дамоклов меч завис над всем Байресом, - и чтобы понять все глубину проблемы, давайте на время уйдем в теорию.

Безусловно, «принцип домино» прошел по всей Испанской Америке, и война за независимость (а по сути, ломка феодальных устоев) гремела всюду. Но именно Буэнос-Айрес, и только он, стал в итоге чем-то типа революционного Парижа первых лет после падения Бастилии, - бурлящим котлом, кузницей проектов и генератором смыслов. И на то были причины. Во-первых, конечно, потому что только там новая власть, появившись, уже не сдавала позиций старой, - даже когда везде и всюду испанцы, казалось, навсегда погасили костер. Но во-вторых,

и это куда важнее, только в Байресе, как я уже писал, общество было по-настоящему готово к новым веяниям. Ибо только там социальная структура не копировала испанскую от и до, но открывала социальные лифты не только креолам в энном поколении, но всем, кто реально чего-то стоил. И только там сын вставшего на ноги итальянского портняжки (как Морено) или вообще не говорящий по-испански мальчик на побегушках из Страны Басков (как мэр Мартин де Альсага) мог влиться в «сливки общества».

В результате, как только новые ветры подули, их восприняли не только кабинетные интеллектуалы. Привычная концепция «общего блага» (начальству виднее, оно располагает полной информацией) сменилась концепцией «народного суверенитета» (большинство всегда право), а «инкубатором идей» стало общественное мнение, вырабатываемое в разного рода кружках и выражаемое в газетах. А реализуемое и вовсе (чудо из чудес!) через свободные выборы. Демократия.

То есть, конечно, не совсем демократия, - рулила по-прежнему «самая главная и здоровая часть общества», как это тогда называлось, но право избирать (а тем паче, быть избранным) определялось все же не родословной и не цветом кожи. Впрочем, в Байресе и в этом смысле было не как везде: негров (и мулатов) водилось совсем мало, индейцев (и метисов) еще меньше. Так что принадлежность к «обществу» определялась очень конкретно: наличием дома, дохода, уважаемой работы (мясников и сапожников почему-то традиционно не уважали), - и только.

Остальное, в общем, как везде, где воюют. Резкая милитаризация, одев в мундиры торговцев, адвокатов, журналистов и городской плебс, внезапно сделала профессию военного престижной, а заодно (поскольку где война, там законы меняются) поставила военных выше писаных законов. Возможность брать для нужд армии, расплачиваясь расписками,

а при необходимости  и обнажать саблю со словами «Вот мой аргумент!»,меняла психологию общества, - к слову сказать, создавая почву для появления caudillo, военных вождей, опиравшихся на лично преданные им подразделения, как на источник власти. Из чего, естественно, в будущем могли прорасти очень неприятные всходы, однако в сложившейся обстановке об этом пока еще никто не думал.

Быстро, - опять же, как везде, где лавина стронулась, - сформировался жесткий антииспанизм, выражавшийся на всех уровнях, вплоть до одежды, манер и  лексикона. Никаких чулков и кюлотов, - только длинные брюки. Никаких париков и коротких стрижек, - только волосы до плеч и ниже. Никаких QuisieraМне бы хотелось…») и А mi parecerДумается…»), только Que debe ser! («Так будет!») и Dije! («Я сказал!»), можно даже (ибо вошло в моду) с легким армейским матерком, и если рядом случались дамы, они не морщили носики, но мило хихикали.

Вообще, любой испанец стал врагом, к которому полагалось относиться враждебно, вплоть до концлагерей и «временного рабства». Учитывая, что 95% населения были испанцами или детьми испанцев, казалось бы, дико, - но коллективное подсознательное терзал классический «Эдипов комплекс», ибо, восстав против прародителя, неизбежно будешь убеждать себя в том, что оказался наш отец не отцом, а сукою. Тираном, деспотом, и вообще, мерзавцем во всем, без исключения, - и это, общее, негласно став аксиомой, выливалось на головы отдельных, чаще всего ни в чем не повинных людей. Как везде и всегда. Смотри хотя бы на нынешнюю Украину.

Ну и, конечно, унитаризм, основанный на концепции «старшего брата», но уровнем выше. Ощущая свою продвинутость и особость, Байрес, снизу доверху, считал себя естественной властью на всей территории вице-королевства, единственно правомочной назначать губернаторов и собирать налоги, а при необходимости и посылать войска для подавления «роялистов», которыми считались все, имевшие свое, отличное от указаний Байреса, мнение,

и в первую очередь, «федералисты», требовавшие автономии. Каковую «старшие братья» отвергали на корню, на том основании, что пошлины понижать нельзя, потому что деньги идут на армию. А если «внутренние» провинции не хотят этого понять, стало быть, они не созрели политически и нуждаются в политическом просвещении и руководстве, а значит, автономии недостойны.

Зная все это, несложно понять, почему Большая Хунта, - воплощение компромисса «умеренного» Байреса с «федералистами», - в глазах всех портеньос, включая и тех, кто ее поддерживал раньше, стала символом всех зол, неудач и поражений. «Своим», входящих в ее состав, не подавали руки, сомневающихся высмеивали, «внутренним» плевали в спину, а то и в лицо.

Но что эти солидные, очень умеренные люди, напрочь лишенные бешеной «якобинской» энергии предшественников, в принципе, даже не особенно возражавшие против возращения монархии, при которой было так уютно, могли поделать? Абсолютно ничего, тем паче, что после отставки Сааведры нового главу правительства не избрали, а коллегиальное руководство умело только скандалить.

И как итог, коллапс власти, потерявшей всякую поддержку, ибо ее ненавидел даже «приличный» полк Patricii, обиженный за изгнание сеньора Корнелио. Правительство уже ничего не контролировало, высланные «моренисты» возвращались, их не арестовывали, а то и вообще выпускали из тюрем решением караула, а центром притяжение недовольных естественным образом стал кабильдо, как орган городской власти, - и 22 сентября запредельно перезревший нарыв прорвался.

Все произошло очень просто. Огромная толпа на площади, в толпе, вместе со штатскими, солдаты гарнизона, делегация городского совета в зале заседаний Большой Хунты и короткое: «Прочь!». Ибо еще месяц вашей власти, и все погибнем, а потому Буэнос-Айрес берет на себя всю ответственность. Сразу избрали и Триумвират, то есть, временное, до созыва Конгресса, правительство, - все «моренисты» второго эшелона.

Имен опять перечислять не стану, но одним из секретарей стал Бернардино Ривадавия, близкий друг покойного Морено, - запомним это имя, - Большую же Хунту переименовали в Консервативную, с неясными полномочиями, а 7 ноября и вовсе распустили, предложив «внутренним» депутаты либо в 24 часа покинуть город, либо сесть по обвинению в… Тут мнения были разные, но сошлись на том, что в «подготовке мятежа».



Похабный мир

Первым же вопросом, поставленным на повестку дня триумвирами, стал вопрос о мире. В отличие от предшественников, они могли себе это позволить, ибо в их патриотизме никто не сомневался, и все признавали, что во всем виноваты предшественники, и теперь легко не отделаться. А кроме того, если Большая Хунта по факту как бы представляла все вице-королевство,

и естественно, с ней какие-либо переговоры для вице-короля исключались, то теперь, по крайней мере, формально, на контакт вышла только провинция Буэнос-Айрес, а это было вполне приемлемо. К тому же, очень удачно определили персону посредника: в режиме свободной торговли, - вопрос принципиальный, - была заинтересована Англия, - мнение Лондона очень много значило и для Испании, которую «красные мундиры» как раз в это время зачищали от французов, и для Рио, сидевшего под британской «крышей».

Поэтому обращение к лорду Стрэнгфорду, британскому консулу при бразильском дворе, с просьбой стать посредником в переговорах о перемирии, а затем и о мире, без ответа не осталось, а 20 октября Рио ответил: «да». Но на тяжких условиях. В обмен на уход португальских войск и прекращение блокады Байреса от Триумвирата требовали признать Монтевидео и Парагвай владениями испанской короны и передать вице-королю трех городов в провинции Энтре-Риос, занятых силами «патриотов». Опция «А поговорить?» не подразумевалась. В тот же день соглашение ратифицировал вице-король де Элио, а через три дня поставили свои подписи и триумвиры.

Естественно, автоматически дезавуировали и договор с парагвайцами, который, впрочем, дезавуировали бы в любом случае: признанная Бельграно независимость Парагвая для фанатичных унитариев из Триумвирата была принципиально неприемлема: при всех вариантах, эта провинция ими рассматривалась, как мятежный вассал. Больше того, 31 октября триумвиры заявили, что Парагвай, конечно, испанский, но некоторые пограничные районы бесспорно принадлежат Байрес, а затем и вовсе (с молчаливого согласия португальцев) в одностороннем порядке включил провинцию Мисьонес (бывшие «земли иезуитов») в состав провинции Корриентес.

В Асунсьоне, легко понять, крайне неприятно удивились, но «правители», - подполковник Фульхенсио Йегрос и другие военные, - посовещавшись, пришли к выводу, что нужно уступать, поскольку сила солому ломит, а делать экспорт, кроме как через Байрес, не через что. Категорически против оказался только д-р Франсиа, заявив, что вопросы такого уровня правомочен решать только Национальный конгресс, который давно пора было созвать.

Коллеги, однако, отказались, - быть властью им нравилось, - и «Мизантроп», оставшись в меньшинстве, в середине декабря 1811 года снова ушёл в отставку и уехал к себе, и имение в Ибирай, заявив на прощанье: «Власть ради власти – не то, что мне нужно. Я нуждаюсь в своих книгах, телескопе и микроскопе, а вы нуждаетесь во мне. Но у меня есть то, в чем я нуждаюсь, а у вас теперь нет. Вы будете просить, и если попросите хорошенько, я, возможно, подумаю».

Забегая чуть вперед: не ошибавшийся никогда доктор не ошибся и на сей раз. Поладить с Триумвиратом, как выяснилось, нельзя было никакими уступками. Байрес вел себя, как законный сюзерен с зарвавшимися вассалами, которые временно в бегах, но все равно должны знать свое место. Например, отменив договор и вдвое повысив пошлины, хамски требовал, согласно тому же договору, солдат. А не то, дескать, отключим газ.

Тут, правда, обломилось: своих солдат было мало, а ополченцы на зов властей просто не шли, но в целом все пошло вразнос. «Правители» издавали распоряжения, - но все как-то зависало. Разве что инквизицию отменили эффективно, а вообще, как отмечает Хосе Чавес, «все не получалось. Революция свелась к замене одних людей другими, только и всего. Военные, считая себя высшей кастой, обижали горожан, но особенно крестьян, однако принимать законы не умели, да и не хотели, предпочитая посвящать время празднествам и развлечениям».

В результате, со всеми вопросами и проблемами, как государственными, так и личными, люди брели в Ибирай. Из Асунсьона, из малых городков, из глубинки. Приезжал даже кое-кто из военных. В приеме доктор не отказывал никому, простонародью как мог помогал, чиновникам в советах отказывал, объясняя, что ушел из политики, и всем пояснял, что с нынешними властями толку не будет, поскольку Фульхенсио Йегрос, даром, что патриот, но «невежда и хам», а остальные еще хуже.

Для военных мнение доктора секретом не было, но они и сами понимали, что все идет как-то не так,  и уже в мае 1812 года Антонио Томас Йегрос, начальник гарнизона Асунсьона, как бы от себя сообщил, что если уважаемый доктор вернется, все будут очень рады. Последовал отказ, и в ноябре с просьбой приехали уже сам подполковник Йегрос и его зам Педро Кавальеро. Вновь выслушали отказ, но продолжали просить, и Франсиа смягчился, выдвинув три условия: уход военных в казармы, создание Вatallón especial, - «Особого батальона», - который сформирует он сам и который будет подчиняться лично ему, и главное, скорейший созыв Национального конгресса. Dixi.

И - спокойным скрипучим голосом: если согласны, будь по вашему, дорогие гости, вернусь, если не согласны, adios, мне пора изучать планеты. Гости, однако, согласились, и 16 ноября 1812 добрый доктор снова, уже вторично вернулся в состав хунты, немедленно обретшей эффективность. Впрочем, повторяю, это было несколько позже, да и украинный Парагвай в Байресе считался вопросом на будущее. Главной головной болью в конце 1811 года стала Восточная полоса…



Чемодан без ручки

С тем, что заключение договора было необходимо, можно согласиться, и позже, когда все уже было позади, триумвиры объявили его гениальным замыслом. «Этот мир, гадкий, грязный, позорный мир, - писал много лет спустя Бернардино Ривадавия, - мы ни минуты не собирались соблюдать. Оценивая обстановку в тылу врага, мы понимали, что все это ненадолго, что обстановка непременно обернется к нашей выгоде, и таком образом, всего лишь выгадали жизненно необходимую нам передышку».

Возможно. Хотя, конечно, задним умом все крепки, - но допустим. В конце концов, де Элио снял блокаду, а португальцы начали пусть и не спеша, но уходить, кто-то в Бразилию, кто-то на территории Энтре-Риоса, уступленные Байресом без всяких консультаций с властями провинции. Но вот orientales, - население Восточного берега, - естественно, восприняли случившееся, как удар в спину. Буэнос-Айрес, «старший брат», который им так помогал, который клялся стоять у них за спиной и которому они так верили, сделал то, во что поверить казалось невозможным.

И не поверили бы, если бы не специальное послание Триумвирата: дескать, извините, братья, но c точки зрения международного права ваша Banda Oriental безусловная территория Испании, так что, еще раз извините, альтернативы нет, но мы оговорили вам амнистию и особый статус. Три подписи, печать, исходящий номер. И несколько теплых личных писем на тему «все понимаем, но отвечаем, в первую очередь за судьбы наших граждан, а вы все же не наши».

Делать было нечего: 12 октября, - мир еще не был подписан, но после получения письма уже было понятно, что надеяться на чудо глупо, - со всех освобожденных районов съехалась «ассамблея». Совсем не такая, к каким привыкли «патриоты», - в пампе демократию понимали по-своему, без ссылок на Руссо, выборов и делегатов. По сути, общий сход армии, которая была населением, и населения, которое было армией. С семьям, потому что речь шла о судьбе народа.

Решалось важнейшее: quo vadis? Зачитали пояснения: Banda Oriental вновь испанская (и немножко португальская), мятежникам, которые сложат оружие, полная амнистия и некоторое, очень куцее самоуправление, которые не сложат – смерть, а если кто-то не хочет драться, но не согласен с условиями, - por favor: может уходить, за реку Уругвай, в Энтре-Риос, или куда глаза глядят, и целый месяц на сборы. Думайте.

Подумали. Кто-то (очень немногие) решили остаться, и покинули сход. Кто-то (в основном, гаучо) ответили коротко: ты наш вождь, мы присягали лично тебе на копыте, ноже и гитаре, и как ты, так и мы. А потом вдруг случилось то, чего никто не ждал: 16 тысяч человек, почти все население Восточной полосы, кроме жителей Монтевидео и Колонии, которых на сходе, ясное дело, не было, - заявили, что оставаться не хотят, но просят своего Guía supremoВерховного вождя», - это прозвучало впервые, без предварительной работы) вести их. И Артигас, лично собиравшийся остаться и воевать на свой страх и риск, не смог отказаться.

Так начался  Исход, - потом его назовут «Великим Исходом уругвайского народа», потому что считается, что именно с этого момента начала отсчет своего бытия уругвайская нация. Событие уникальное, эпическое на библейском уровне. Целыми семьями, кто на коне, кто на повозке, кто на своих двоих, через голые горы Сан-Хосе, где источники воды были великой редкостью, а кустарники так горьки, что даже козы (угоняли только их, потому что коровы не прошли бы) отказывались их есть.

«В предсмертный свой час, - вспоминал в старости Хосе Хервасио Артигас, - я увижу все эти лица, каждое из которых живет в моем сердце. Они не оставили врагу ничего. Они сожгли свои дома и все имущество, которое не могли взять  с собой. Они шли пешком, потому что лошади гибли первыми, шли босиком, потому что камни раздирали обувь. Женщины, дети, старики - все они следовали за войском, не подчиняясь ни просьбам моим, ни даже приказам, проявляя огромную энергию и самоотречение в условиях жестоких лишений, и когда мы, наконец, добрались до населенных мест, не досчитались многих».

Именно в эти дни, полагают многие уругвайские историки, неприязнь к Буэнос-Айресу, ранее свойственная только жителям Монтевидео, как конкурентам, «вошла в плоть и кровь каждого, ранее считавшего портеньос старшими братьями». И наоборот, возникла стойкая симпатия к Парагваю, о котором до тех пор orientales почти не думали, да и мало что знали, ибо именно из Парагвая в ноябре, когда было совсем туго и начались голодные смерти, пришел огромный обоз с продовольствием.

Мог, кстати, и не прийти: получив просьбу Артигаса, в Асунсьоне заколебались, - не из жадности, а потому что Байрес предупредил, что не одобрит, - однако д-р Франсия, на тот момент, частное лицо, кинул по фермам клич, быстро собрав груды гуманитарки. После чего, по его личной просьбе, вооруженные ополченцы на всякий случай сопровождали вереницу телег до пункта разгрузки, и «правителям» ничего не оставалось делать. Хотя, к слову, по некоторым данным, они в частном порядке, не светясь, тоже добавили от щедрот.

Тем не менее, война не прекратилась. Народ ушел, но немалая часть мужчин, сочтя ниже своего достоинства по воле чужого дяди отдать свои земли врагам, осталась на восточном берегу Уругвая, бороться с Вatallones territoriales, - никому не подчинявшимися «дикими» отрядами португальцев, - и хотя Артигас никаких приказов им не отдавал, командование официальных португальских частей заявило, что приостанавливает отвод войск, пока «террористы» не уйдут.

То же самое сообщил в Байрес и дон Гаспар де Вигодет, новый вице-король (вернее, губернатор Монтевидео, потому что вице-королевство указом Кадисской хунты расформировали), потребовав от Триумвириата «унять бандита Артигаса», а поскольку в самодеятельность «вольных стрелков» н никто не верил, 31 января 1812 года «похабный мир» приказал долго жить.

Столкновения в Banda oriental начались снова, из мелких стычек перерастая в серьезные баталии,  и Байресу вновь понадобились вытолкнутые за речку «кентавры». Но желательно, без Guía supremo, потому что Артигас, - уже к тому же названный своим народом Еl padre de todas las familias de la Provincia del EsteОтец всех семей Восточной провинции») никогда не скрывал, что является убежденным «федералистом», и следовательно, не укладывался в схему, священную и неизменную для фанатичных «унитариев» из Триумвирата.

Продолжение следует.

Comments

( 4 comments — Leave a comment )
ross_russ
Apr. 25th, 2017 08:01 pm (UTC)
Спасибо!
Кстати, в "Москве" на Тверской взял сегодня первую книгу про Африку.
Из плюсов - качество бумаги, иллюстрации.
Из минусов - по-прежнему нет карт.
putnik1
Apr. 25th, 2017 08:06 pm (UTC)
Есть. На форзацах. Буду очень благодарен за отзыв.
ross_russ
Apr. 25th, 2017 08:19 pm (UTC)
И на форзацах нет.
Видимо, мне достался белый экземпляр(((. Может, потому что последний?
lab_sr
Apr. 25th, 2017 08:30 pm (UTC)
Лев Рэмович!
Среди Ваших читателей (да и знакомых) наверняка должен иметься хоть один толковый юрист.
Не могли бы Вы посодействовать в просьбе публично пришить этому тексту статью по ФЗ от 25.07.2002 № 114-ФЗ (ред. от 23.11.2015)?

Был бы признателен...
( 4 comments — Leave a comment )

Latest Month

November 2019
S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner