ЛВ (putnik1) wrote,
ЛВ
putnik1

Category:

НА ДАЛЕКОЙ АМАЗОНКЕ (19)



Продолжение. Ссылки на предыдущее здесь.




Полковнику пишут все

Уход из политики президента Пейшоту знаменовал начало конца «Республики Сабель», но еще не был началом следующего этапа истории Старой Республики, в историографии получившей название República Oligárquica (Олигархическая Республика). То есть, олигархи-то были тут как тут, и они, в отличие от военных, знали, что нужно делать, вот только военные не горели желанием совсем уходить из политики. Причем, если сам маршал Флориану, фактически попытавшись возродить «четвертую функцию», уразумел, что экономика на ать-два не строится, и честно ушел,

и спустя несколько месяцев честно умер, ибо за три года бодания об стенку полностью надорвался, то генералитет в целом о столь высоких материях не думал. «Большие эполеты» уже сообразили, что в базисе не смыслят ничего, но при этом оценили и все прелести прямого участия в исполнительной власти. А потому крайне не одобрили политику первого гражданского президента, стремившегося вытеснить их в казармы, расчистив места для «цивилистов», - гражданских политиков с завязками на «кофейных» королей Сан-Паулу, откуда сам был родом.

Впрочем, адвокат Пруденсио Жозе ди Мораис Баррус еще не был прямым ставленником олигархии. Опытнейший юрист и политик, он, конечно, разделял их взгляды, но исходил из того, что избран всенародно. Ну как всенародно… Только мужчинами (о праве участия в политике женщин тогда не заикались ни в Европе, ни в Штатах), только старше 21 года и только грамотными, причем не так, чтобы умели читать по складам и подписаться: для внесения в списки нужно было заполнить особую анкету, так что, в итоге, во «всеобщем и прямом» реально участвовали 3,5% населения из примерно 14 миллионов. Но все-таки, какая-никакая, а демократия, - то есть, власть от имени народа, - и программа его была нацелена на то, чтобы народ (то есть, те самые 3,5%) были довольны.

Отсюда и программа, короткая и ясная. Во-первых, установить гражданский мир (это удалось; не полностью, но всеобщая амнистия охладила страсти). Во-вторых, решить пограничные вопросы с соседями, Аргентиной и Боливией (и тут работа пошла: договорился о решении межевых споров в международном арбитраже). В-третьих, привлекая к управлению эффективных менеджеров, восстановить из ничего финансовую систему, - а вот это оказалось куда сложнее.

То есть, кабинет-то подобрался более чем качественный, но даже министр финансов Родригес Алвес, опытный финансист, не мог сразу совершить чудо. Он вел сложные переговоры с Англией (от одного поминания которой маршала Пейшоту передергивало) о реструктуризации долга и льготных займах, и вел их весьма эффективно, что вселяло надежду, однако для хотя бы выхода на старт оздоровления нужно было время, а общество требовало всего, и если не сразу, скорее.

В связи с чем, буксовала еще одна важная задача: демилитаризация политики. Ибо, как выяснилось, хотя уволить абсолютно некомпетентных назначенцев маршала Пейшоту, ломающих дрова вопреки всякой логике, с высоких постов было несложно, - президентские полномочия позволяли, - сложностей это только добавило. Не потому, что золотопогонники угрожали, - упаси Боже, они вели себя вполне лояльно, - однако был в Рио такой себе настоящий полковник, и этот факт создавал для властей весьма неприятный фон.

Знакомьтесь: Антониу Морейра Сезар. Разночинец из неблагополучной семьи. Мальчишкой сбежал в Парагвай, начал с барабанщика, закончил войну лейтенантом с орденами и десятком ранений, проявив мифологическое мужество. По убеждениям классический народник и фанатичный республиканец, прозванный за радикализм «Маратом». Был душой всех заговоров против монархии, чудом остался в армии, но после того, как расстрелял на улице журналиста, неуважительно написавшего о «зверствах военщины в Парагвае», был (уже из майоров) разжалован в сержанты и сослан в глухой гарнизон у истоков Амазонки. На суде, впрочем, не раскаялся, - наоборот, сказал, что гордится своим поступком и готов повторить его, если кто-нибудь при нем оскорбит бразильскую армию.

После падения монархии из ссылки вернулся не сразу (маршал Диодору его не любил, считая экстремистом), но при Флориану Пейшоту был возвращен мгновенно, войдя к крохотный кружок тех, кому Железный Маршал полностью доверял, и своего командира боготоворил (позже, на похоронах сеньора Пейшоту, когда полковник произносил надгробное слово, с ним случился обморок). При этом отказался от восстановления в звании, полученном при Империи, заявив, что хочет «вновь начать с честных звезд лейтенанта, заслужив должное у Республики».

И заслужил, активно участвуя в подавлении всех мятежей, по ходу дела проявив яркий талант полководца, холодную жестокость к врагам или тем, кого считал врагами (однажды, например, расстрелял без суда более двухсот гражданских  всего лишь по «ощущению в них неприязни к Республике») и, как пишут современники, «трогательную любовь к простым людям, в которых он видел малых детей, нуждающихся в опеке».

Малые дети отвечали «Марату» взаимностью, солдаты обожали. Политику же он презирал, считая необходимым отнять власть у «цивилистов,  обслуживающих интересы богачей и погрязших в интригах», и прочих интеллигентов, ибо «все интеллигенты опасны. Все они слабохарактерны, безвольны, чувствительны и ловко прикрывают высокими идеями самые низменные цели».

Такое вот Credo, и газета «Якобинец», которую он издавал, честно пропагандировала идею «народной республиканской диктатуры». То есть, республики без парламента, без партий, - «святой и чистой республики, где армия, как некогда церковь, стала бы средоточием, нервным центром общества, движущегося к процветанию, залогом которому послужат успехи наук». Ибо армия по определению чиста и должна контролировать всё; великий маршал Флориану был слишком мягок, ставил во главу угла глупую бумажку, и его сожрали.

В общем, по его мнению, к власти должны были вернуться генералы и маршалы, которым доверял Самый Лучший Президент. Потому что генералы и маршалы главнее полковника, - но с его помощью, и неважно, какими средствами; цель оправдает любые средства. Ибо ради народа. Такие взгляды казались ненормальными даже самым закоренелым «позитивистам», но военная верхушка с ними мирилась и полковника всячески прикрывала, ибо худенький, узкоплечий, не боявшийся ничего и никого, кроме женщин, неврастеник с «горящими глазами» был напрочь лишен даже минимального понимания политики и всяческого желания в ней участвовать, когда его мечта станет былью.

А при такой важной оговорке полковник Морейра Сезар обретал серьезную ценность. К нему тянулись все, кто считал себя обойденными, и все, кто считал, что «революцию украли». Офицеры, возмущенные тем, что власть оказалась в руках «цивилистов», улица, слышавшая в его речах ровно то, что хотела услышать, а заодно и объяснение, кто враг, - ну и, разумеется, мелкие политики на местах, зажатые в кулак традиционными элитами штатов, и потому именовавшие себя «централистами», то есть, сторонниками сильного центра и слабых штатов.

Они хотели власти, а поскольку власть есть собственность, жаждали передела этой самой собственности. Как они говорили: «национализации», имея в виду отнять все у иностранцев и монархистов, то есть, у аристократов, а передать «национально мыслящим патриотам», - то есть, им. Или, если нельзя, по крайней мере, чтобы армия разогнала Конгресс, провозгласила диктатуру и ввела в штатах прямое управление с опорой на «патриотическую интеллигенцию».

Поэтому с мест в редакцию «Якобинца» шли десятки и сотни писем о «монархических заговорах в интересах Лондона», и «Марат» свято верил в эту информацию, заводя своих сторонников все круче и круче. Ну а генералы, со своей стороны, намекали «цивилистам», что-де пусть и с трудом, но сдерживают «бешеных», и если «цивилисты» не будут относиться к ним с уважением, могут и не удержать, потому как ведь народу и вправду живется туго.



Сын человеческий

Спорить не приходилось: народ таки жил туго. Более чем. Старая налаженная жизнь (читайте чеховский «Вишневый сад») трещала по швам, жуткий зверь по имени «дикий капитализм» со всеми его прелестями, в первую очередь, спекуляциями землей, вовсю грыз 96,5% граждан, не умеющих заполнить избирательные анкеты. И если города быстро расцветали (правда, обрастая жуткими трущобами, но поскольку жили там граждане, анкету заполнить неспособные, это никого не волновало), то село билось в агонии.

Крестьяне нищали стремительно и страшно, сотнями, если не тысячами бросая все и пополняя ряды кангасейру, - бандитов, грабивших все, что можно было ограбить, от фазенд до маленьких городков и, если рядом была железная дорога, поездов, - а сильнее всего новые времена, естественно, ударили по некогда сытому и всем довольному северу. Отмена рабства, никто не спорит, дело прогрессивное, нужное, да только освобожденным неграм, как выяснилось, некуда было податься.

На юге-то «кофейные» и «рудные» короли бывших рабов поставили на крохотную ставку, и новоиспеченные батраки продолжали добывать хлеб свой в привычном поте лица, но искать счастья на юге северяне не рисковали: там своих рук хватало, и местные встречали пришельцев неласково, да и климат был непривычен, а северные фазенды запустевали. Цена на сахар и хлопок с завидной стабильностью выражала, как нынче говорят, отрицательную динамику, доход не покрывал расходы, а даже если и покрывал бы, все равно, переориентироваться не получалось: земли Баии, Пернамбуку и Сеары под кофе не годились.

Не годились и sertaoсертаны»), - огромные, заросшие кустарником-каатингой засушливые пустоши, где обитали «вакейру», скотоводы, только не такие, как южные гаучо. Там-то стада и табуны паслись на вольной воле, каждый был сам себе хозяин, связанный с «патроном» взаимной выгодой, а в сертанах и скота было меньше, и стада принадлежали владельцам фазенд, так что, жизнь вакейру мало отличалась от рабской. И природа не радовала. По весне-то места были райские, но весна коротка, а все остальное время приходилось выживать, и когда приходила сушь, выживали немногие: примерно раз в десять лет, указывает Жозе ди Кастро, трупы умерших от голода «покрывали обочины дорог до самого моря».

Тем не менее, как-то жили. Тяжко, сурово, однако в чем-то и повольготнее, чем в более ласковых местах, потому что умели постоять за себя: главным правилом сертанежус, как сказано классиком бразильской литературы Жоао Гимараэсом Роса в романе «Тропы большого сертана», было «Если сам Господь вздумает сюда явиться, пусть приходит вооруженный». Выживали сильные.

А теперь, поскольку фазендейру помельче, продавая землю всем желающим,  (а желающие были, но об этом чуть позже), уезжали с обжитых мест, туго пришлось и сильным. Бывшие рабы и вакейру прозябали, питаясь чем Бог пошлет со скудных огородиков, личных коз и прочей манны небесной. Иные же и вовсе собирательством, постепенно переходя в первобытное состояние. Почти без священников, хотя религиозны были фанатично, потому что немногие падре решались поселиться в сертане.

В принципе, так было и при империи, но тогда уйти в сертаны считалось самым последним шагом, без возврата назад. Теперь же, когда места стали «ничьими», а у многих иного выхода и не было, туда, ибо в одиночку не выжить, стекался всякий социально неконструктивный люд: бывшие рабы, бывшие арендаторы, нищие индейцы. Ну и, конечно, - с Дона-то выдачи нет, - беглые преступники. По сути, сертаны превратились в трущобу, где пределом мечты подрастающих пацанов было стать добычливым и отважным кангасейру, который всегда сыт и о подвигах которого слагают баллады.

При этом, однако, жизнью своей, пусть скудной и голодной, обитатели сертан, всеми отверженные, дорожили, ибо, равные в нищете, не зависели ни от кого, кроме Бога, а держась в своих маленьких общинах друг за дружку, не боялись никого и ничего. Ближних - потому что жесточайший закон «кровь за кровь» не предрасполагал к ссорам (все решалось на сходках), а дальних по принципу нас не трогай, и мы не тронем, разве что кошелек отнимем, так ты и не суйся…

В общем, никто и не совался, пока не сунулась г-жа Жизнь. Началась эпоха Его Величества Каучука, вырвавшегося под конец века почти на уровень кофе, - а сертаны, как установили специалисты, под гевею подходили идеально. О чем мало кто знал. Вот новые, «каучуковые» бароны, метившие в короли, и скупали как бы бесперспективные земли. Сперва впрок, потихоньку, однако пришло время осваивать, - и тут «лишние люди» обеспокоились. Отдавать свое и уходить в никуда они не собирались, батрачить на кого-то за ту же миску похлебки, что и так имели, тем более, так что народ накалялся, став в итоге готов к любому разврату. Недоставало только вождя с идеей, а когда у масс возникает такой спрос, предложение является само собою, - и явился Антониу Масиэл.

Ну как явился… Знали его давно, еще при империи мужик проповедовал в трущобах Баии нечто типа «мистического коммунизма», и сертаны он навещал не реже раза в год, исходив вдоль и поперек, не пропуская ни одного поселка. Типаж известный, не раз в истории являвшийся на всех континентах. Коренной северянин из Сеары, потомственный батрак, безотцовщина (отец погиб в драке на меже). В детстве мечтал стать священником, но не было денег на учебу, поэтому не стал.

Как-то, тем не менее, одолел буквы, умел читать и писать, но плохо. Женился. Попытался быть учителем бедных, за еду, потом мелким клерком, - не срослось. Жена бросила. Короче, лузер, да еще и с явными психическими отклонениями, но с безусловными экстрасенсорными задатками, харизмой и прекрасно подвешенным языком, в какой-то момент получил откровение свыше с мандатом от Всевышнего на подготовку всех хороших людей к Концу Света, и начал проповедовать.

Смысл учения сводился к следующему: мир погряз в пороках, правды нет, справедливости нет, при Империи еще какой-то просвет был, и плантации людей кормили, и церковь была церковью, а теперь полный песец, всюду масоны с зеленой кровью, все новые законы придуманы ими, кофе тоже они придумали на погибель честным католикам, церковь - орудие Сатаны, республика – Антихрист. Правда, рабство отменила, и это хорошо, но это только для виду, потому что черным людям стало еще хуже, чем было, а о белых и говорить нечего. А города вообще зло, там голые женщины танцуют.

Короче говоря, все чаши переполнены с горкой, так что Пречистой Деве надоело терпеть и вот-вот наступит Конец Света, но Дьяволу не победить: выйдет из волн морских Дом Себастьян, португальский король, погибший в 1580-м в Марокко с огромным светлым воинством, призовет верных своих, и восстановит для избранных справедливость. И перед лицом этой простой и неотвратимой неизбежности никакая собственность не имеет никакой цены, а чтобы попасть в число избранных, которые спасутся и унаследуют землю, нужно не так уж много: жить аки птица небесная, довольствуясь малым, молиться, любить друг друга, и никаких налогов Сатане не платить.

Все понятно? Ага. Ничего нового. Однако, повторяю, была харизма, были красноречие и фанатичная вера в ахинею, которую нес, была бешеная энергетика (по описаниям похожая на распутинскую: исцелял молитвой и наложением рук), умел находить устраивающие всех решения в самых сложных спорах, а главное, давал людям, которым было уже нечего терять, какую-то надежду. И народ тянулся. Вплоть до (зафиксированы такие случаи) самых отпетых, с руками по плечи в крови кангасейру, ездивших по домам тех, кому ранее причинили зло, моливших о прощении и на глазах обиженных бичевавших себя до полусмерти.

Появились апостолы. Сперва несколько «спутников», потом маленькая общинка, потом филиалы на местах, и Антониу перестали называть по имени, в глаза и за глаза почтительно именуя Conselheiro, дословно «советник», но, в данном случае, можно понимать, как Наставник, носитель абсолютной истины.Секта разрасталась, люди шли отовсюду, и примерно в 1893-м Антониу с верными покинул Баию, обосновавшись в пустошах, в покинутой фазенде на склонах холма Фавела, названного так, ибо весь зарос шипастым кустарником Cnidoscolus phyllancatus, в просторечии favela, - и да, конечно, название известных всем нам самостроев в предместьях именно оттуда.

Там собирать армию для Дом Себастьяна было гораздо удобнее, и Город Бога рос в геометрической прогрессии. Всего за три года – шесть тысяч хижин из соломы (canuda), отчего и назвали поселок «Канудусом». А в этих времянках (надолго не строили, ибо не из чего было, да и зачем, если Дом Себастьян вот-вот явится) - около 30 тысяч человек из Сеара, Пернамбуку, Сержипи и Баия, живших по правилам простым и понятным. Вкратце: все братья и сестры. За малейшую обиду брату или сестре – высшая мера (изгнание), земля общая, труд совместный, трудятся все, кроме больных и совсем дряхлых, конечно, по мере сил (если стар, рассказывай детям сказки).

Частная собственность – безоговорочна незаконна, противна воле Божьей и преступна. Новые братья, приходя, отдавали общине все, что приносили с собой, и все шло в общественные склады, кроме денег. Деньги публично пересчитывали и отдавали выборным для закупок оружия и всяких нужных товаров. Личная собственность разрешалась, но по минимуму: рубаха, штаны, сандалии, миска, циновка, нож, топор, шляпа, - и хватит.  Испортится, бери новое. И каждому –  доля из общего котла, сколько хочешь, столько и ешь, но членам Католического Совета - норма. Очень скудная. А Наставнику (к этому моменту уже мало кто, кроме него, сомневался, что он – сам Иисус Христос) еще меньше. И не тужили...

Продолжение следует.


Tags: латинская америка, ликбез
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 3 comments