?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Этот текст выпадает из привычного ряда ликбезов. По мере написания, как я ни упирался, приходилось заниматься и чем-то вроде исследования. Или даже расследования. Уж больно непроста фигура Ивана Мазепы. Не человек, а лакмус, четко определяющий, кто есть кто. Для «оранжевых», неважно, журналистов или ученых, он – кумир и божок, боевое знамя антимоскальской истерии. Акафисты в его адрес подчас уходят далеко за рамки здравого смысла. Некая Алла Ковтун, например (http://www.zn.ua/3000/3150/31973/), всерьез рассуждает о деятельности гетмана, опираясь на… художественную литературу, от Байрона до неизвестного мне, но, видимо, столь же великого харьковского поэта Перепеляка. Не отстает от нее и некий Дмитрий Рыбаков (http://www.zn.kiev.ua/3000/3150/54133/), почему-то именующий себя историком. С этого фланга попыток объективного анализа нет. По крайней мере, мне их найти не удалось. Но и противники гетмана, опять таки, как ученых, так и журналистов, удручающе однообразны. Предатель, предатель, предатель, - и ничего больше. Однако с этой, не оранжевой стороны, порой случаются, как в статье Сергея Макеева (http://www.sovsekretno.ru/magazines/article/1498) и попытки разобраться в сути описываемого. Но, видимо, сила стереотипа так мощна, что даже установив, что истина, как минимум, не совсем соответствует принятой схеме, такие авторы, словно испугавший собственных выводов, в заключение припечатывают: мол, все равно – предатель. Редчайшим и приятнейшим исключением на этом печальном фоне выглядят статьи Татьяны Яковлевой, историка из СПб (ссылок, увы, не нашел, но при желании, думаю, отыскать несложно), изучившей все имеющиеся источники, сделавшей безукоризненно логичные выводы, составившей свое мнение – и при этом сохранившей полную, насколько это возможно, объективность. Следуя ее примеру и пользуясь цитатами из изученных ею источников, рискну коснуться болезненной темы и я…

Итак, Иван Мазепа-Калединский. Блестяще образованный эрудит. Полиглот. Интеллектуал. Талантливый архитектор. Самобытный поэт (правда, тогдашние стихи очень отличаются от привычных нам, но, говорят филологи, писал не хуже Тредиаковского). Остроумный собеседник, больше, впрочем, любивший слушать. Нежный сын, выросший в небогатой, но хорошей, дружной семье (отец-католик и истово православная матушка жили в любви и согласии долгие годы). Верующий. Но не фанатик (атмосфера в семье, иезуитский коллегиум, где учили «вере через разум», увлечение новейшей философией). Классный управленец. Не злой. Врагов предпочитал миловать. Очень не трус. Еще пацаном в ответ на оскорбление выхватил саблю в королевских покоях, хотя по закону подобная выходка (и не только в Польше – вспомним 48 верных ронинов) пахла плахой. Бабник из тех, о которых товарищ Сталин говорил «Завыдовать будэм». Судя по портретам, написанным в годы, когда Ивану еще не льстили, - синеглазый блондин, из той породы, на которую дамы летят, как, пардон, мошка. Причем всякие. От (в юности) магнатш Фальбовской и Загоровской до (уже в преклонных годах) княгини Анны Дольской, одной из первых красавиц Европы. Единственной, между прочим, женщины, достоверно давшей отлуп сперва (будучи во Франции) самому «королю-солнце», а затем и Августу Сильному, чемпиону мира по ходьбе налево. Карьерист? Не более, чем, допустим, шевалье Д’Артаньян. Сребролюбец. Но не вор. Колоссальное состояние Кочубея не присвоил, а принял по описи в казну. И не жмот: щедро тратился на «социалку». Патриот? Вряд ли. Скорее, космополит-западник, спокойно относившийся к условностям. Вступая в должность, без спора подписал Коломацкие статьи, фактически лишившие Малую Русь автономии, но старшину в правах с русским дворянством, а на излете карьеры, тоже без спора, «сдал» Левобережье полякам в обмен на личное княжество в Литве. Правда, написал несколько «дум» о «милой Украйне», но ведь и комсомольские работники пели некогда в баньке «Боже, царя храни!». Друг народа? Нет. Напротив, законченный элитарист. Подобно профессору Преображенскому, с которым, без сомнений, нашел бы общий язык, сочувствовал «детям Германии» (на его стипендии выучились сотни способных, но «незаможных» ребят), но не любил пролетариат во всех проявлениях. «Автор» крепостного права на Левобережье. Восстановил панщину, давил «казачьи вольности» и считал, Сечь понимает только язык пушек. Предатель, «сдавший» всех, кому служил? Нет. С королевской службы был выпихнут рогоносцами. Тетере представил прошение об отставке. Дорошенко покинул, попав в плен. Самойловича не подставлял (под доносом его имени нет, а что на допросе подтвердил факты коррупции, так врать следствию грех). То же и с Голицыным. Князя не предал, а, в сущности, сказал Петру примерно то, что некогда Ирод Августу: «Я был не врагом тебе, а другом Антония, был им и в счастье, и в несчастье; теперь Антония нет, а ты решай, хочешь ли иметь такого друга как я». Петр решил, и Мазепа, последний из могикан «милославской» номенклатуры, 20 лет служил государю верой и правдой.

Путь Ивана Степановича к горним высям не был гладок. Карьера в Чигирине, старт которой был дан женитьбой на Анне Фридрикевич, вдове белоцерковского полковника и дочери генерального есаула Павла Половца, оборвалась на взлете пленом. В Батурине все пришлось начинать с начала и с трудом. В отличие от элиты Правобережья, изо всех сил игравшей в «настоящую шляхту», левобережная старшина никому не подражала. Хитрые и смекалистые, но совершенно дремучие куркули, тесно повязанные родством и свойством, на дух не переносили чужаков, да еще и «сильно вумных». Съесть Ивана не съели: сперва репетитора гетманских сыновей просто не замечали, а затем Иван Степанович, замеченный Москвой (не по рекомендации ли своего первого шефа, боярина Дорошенко?) круто пошел в гору, и наезжать стало опасно. Но холодок, несомненно, оставался. Да и скучно с вуйками было. Так что долгое время крутился Мазепа в основном среди духовенства. Однако, не забывая о грешной земле, на пару с Василием Кочубеем, тоже «правобережцем», строил собственный клан. Они не только поддерживали друг друга, но и дружили; Мазепа, соломенный вдовец, любил гостить у Кочубеев «по день, по два», вести долгие задушевные разговоры с мадам Кочубей, дамой простой, но весьма неглупой. Затем и породнились: Обидовский, племянник Мазепы, женился на Анне, старшей Кочубеевне, позже Иван Степанович, уже гетман, стал крестным «поздненькой» Матрены. Клан понемногу рос. Однако претендовать на бунчук и булаву к 1687 году еще не мог. И тем не менее…

Тут вот что странно. Под челобитной, свалившей Самойловича, подписи Мазепы нет. Есть подпись Кочубея, причем Василий Леонтьевич – единственный «чужак» в ряду коренных левобережцев. Мазепа возникает позже, когда генеральный обозный Василий Борковский, инициатор интриги, выдает ему 10000 червонцев для передачи князю Голицыну. Не соглашусь с Т. Яковлевой, считающей это апокрифом, поскольку, дескать, сумма для сказочно богатого московита ничтожна. Во-первых, сумма очень солидна. Во-вторых, курочка по зернышку клюет. А в-третьих, «поминки» в те времена – нюанс обязательный. Однако неясно другое. Если Боровский рассчитывал купить гетманство (всем было ясно, что выборы выборами, но решающее словом за москалем), то, по логике, должен был передать «знак уважения» лично. Ну а если рассчитывал, но не себе? Если, опасаясь обострять отношения с менее шустрыми из своего круга, решил «продвинуть» марионетку, а потом дергать за ниточки? Тогда, получается, лоббируемая фигура - Кочубей. Он в списке, то есть, повязан. Он «чужой» и не отличается силой воли (в чем мы убедимся позже), в отличие от Мазепы, который тоде чужак, но себе на уме. Поэтому Василия держат в тени (чтобы не выглядело так, что сгубил гетмана ради своих амбиций), а Ивана, прямо в интриге не задействованного, привлекают для исполнения технической задачи. Однако в итоге, как известно, булаву получил как раз Иван. Почему? Точно не знает никто. Но кое-что очевидно. Голицыну, политику до мозга костей, идея назначения «внешнего управляющего» явно пришлась по душе, но, конечно, по иным резонам. «Чужаку», чтобы вырваться из-под контроля местных кукловодов, неизбежно пришлось бы опереться на Кремль. Если, разумеется, он не пустое место, а с амбициями. То есть, Кочубей не годился, зато Мазепа, личность явно сильная, годился вполне. Вероятно, сыграла роль и безусловная «сродность характеров» князя и казака. Они просвещенные, оба убежденные «западники», они, вне сомнений, хорошо понимали друг друга. В итоге Мазепа получил булаву, Москва - надежного человека в Батурине, а Кочубей остался не при делах. Чем, возможно, был обижен. По мнению Т. Яковлевой, даже пытался интриговать. Однако же, во что бы войсковой судья ни вляпывался (вплоть до причастности к мятежу Петрика), Иван Степанович неизменно прощал. Как он писал позже, «отпускал все вины, хоть и последние».

Что «чужака» и «выскочку» в узких кругах ненавидели, ясно и ребенку. Пока Мазепа не подтянул вожжи, доносы в Москву шли потоком. В 1691-м - «извет чернецов», обвиняющий гетмана в причастности к заговору царевны Софьи. В 1693-м – «извет» Богданчика. В 1695-м - донос Суслова. В 1699-м доносы Забелло и Солонины. Вопреки версии о «слепой», бездумной вере Петра в порядочность Мазепы, их проверяли, и проверяли тщательно. Но поскольку ни один не подтвердился, каждому новому извету было все меньше веры. В конце концов, доносчиков стали выдавать гетману, однако тот, дорожа стабильностью, розыска не начинал, а исполнителей, выпоров, отпускал «ради христианского милосердия». В конце концов, по мере сближения Мазепы со старшиной (а обаять он умел) вал кляуз к 1700 году сошел на нет, тем более, что обо всем, мало-мальски подозрительном, гетман сообщал сам и загодя. Рецидив случился лишь через 7 лет, и об этом хотелось бы поговорить подробнее. Конечно, отступление чревато риском изменить жанру, прекратив ликбез в исследование, но ведь интересно!

Азы опустим. Как и пикантные версии вроде того, девушку соблазнили 10000 червонцев. Идиоты, придумавшие сей бред, похоже, просто не догоняют, что речь идет не о модной парижской проститутке и не о великосветской львице вроде пани Дольской, изящно смахивающей «пустячок» в будуарный столик, а о девочке-подростке из традиционной, глубоко религиозной семьи, ровным счетом ничего о деньгах не знающей (папа всегда за все платил). Нет, чувство было, и было взаимным. Мотря не видела в жизни ничего, кроме пьющих соседских парубков, а Мазепа даже в 67 оставался Мазепой. Главный вопрос: почему на предложение руки и сердца последовал отказ? Логики никакой. Породниться с одним из первых богачей Европы хозяйственному, как все вуйки, папеньке был прямой смысл. Все мы смертны. Ивану Степановичу, увы, светило еще лет пять, ну семь. Зато потом - угадайте с трех раз, кому досталось бы (даже без доли племянников, которая в этом случае была бы совсем невелика) одно из самых крупных состояний в Европе и кто распоряжался бы им от имени юной вдовы? 51 год разницы? Так Гете признавался в любви Ульрике фон Левенцов, имея разрыв куда больше, и это никого, кроме детей от первого брака не смущало. Физиология? Из приватных записок видно, что Мазепа был далеко не развалиной. И тем не менее – наотрез. Шефу, другу и «крыше». Потому что крестница? Чушь. То есть, не чушь, но не для Мазепы, сердечного друга большей части иерархов Левобережья, способного эту проблему решить в два счета. Так почему же? В полном непонимании даже серьезные авторы вроде С. Макеева, начинают «плыть»: дескать, «Кочубеи прекрасно сознавали, кто такой Мазепа и в какую пропасть он может всех завести». Увы, сия версия подтверждается только цитатой из Пушкина.

Итак. Родители непреклонны, а жених не хочет (и не может, и мало кто на его месте и с его возможностями смог бы) остановиться. Он ищет варианты. И находит. Девочка бежит из дома, проводит у возлюбленного четыре дня, после чего гетман возвращает ее в семью. Наигрался? Нет, его письма по-прежнему полны нежности. Убоялся компромата? Так чего уж теперь-то, когда дело все сделано? Опять нет логики. Иные авторы, пытаясь хоть как-то объяснить, предполагают, что «Кочубей собрал козацких старшин и приказал гетьману вернуть Мотрю домой, иначе его козаки уничтожат поместье. Испугавшись этих угроз, Мазепа согласился отдать Мотрю». Ну да. Уже вижу, как «козаки» Кочубея штурмуют гетманскую резиденцию, охраняемую сердюками и ландскнехтами при артиллерии. Нет, как хотите, а все проще. Типа, уж теперь-то, когда девка «порушена», о чем в курсе (благодаря истерике родителей) весь левый берег, у Кочубеев, по сути, нет выбора. И тем не менее – вновь отказ. Мотрю просто запирают на замок, а перед гетманом захлопывают двери. Хотя он требует встречи, а письма его, ранее напоминающие о старой дружбе, о благодеяниях («прощались и извинялись вам большие и многие ваши смерти достойные проступки, однако ни к чему доброму, как я вижу, не терпеливость, не доброта моя не смогли привести»), наливаются злобой. Но, что интересно. Самого Василия Леонтьевича, судя по тону, Мазепа просто презирает, как подкаблучника. А вот матушку Мотри, несет по кочкам, называя по-всякому, вплоть до «катувки» (палачихи). Ту самую Любовь Федоровну, с которой так дружил, а когда-то и вел доверительные беседы...

А теперь - внимание. К этому моменту Мазепа уже был вдовцом, однако брак его и ранее был фиктивным. Так уж вышло. Анна Павловна была намного старше, детей не было, супруг, если не мотался по командировкам, по долгу службы находился в Чигирине, а потом вообще угодил в плен, а когда встал на ноги на левом берегу, супруга же, «хворая нутром», уже никуда не выезжала из Корсуня. То есть, жена есть, но далеко, старая и больная. Её, собственно, скорее нет, чем есть. Конечно, никто не запрещает снимать стресс, бегая по бабам, но проблема в том, что мужикам типа Ивана Степановича только секса мало. Нужно еще и «А поговорить?». И в таком раскладе «доверительные беседы» с умной свойкой выглядят уже несколько иначе. Ведь Любовь Федоровна в бальзаковском возрасте, скорее всего, была красива. Во всяком случае, во вкусе Ивана Степановича. Все же мама Мотри, а яблочко от яблони… Конечно, доказательств нет, но стоит допустить, и все становится понятнее. Причем, видимо, тут не «просто ревность». Одна ревность мало что объясняет. Ну да, было что-то. Так ведь давно прошло. А вот если все куда круче, если Любови Федоровне (только ей, и никому больше) известно нечто, напрочь исключающее даже какое-либо обсуждение гетманского предложения? Нечто такое, что она никому, ни при каких обстоятельствах не открыть? Тогда – тупик. Правда, через какое-то время ситуация слегка сгладилась. Мотрю сломали, Иван Степанович перестал злиться вслух, отношения стали «приличными». Но Кочубеиха – женщина. Она если не понимает, то чувствует: Мазепа не отступится. Он будет добиваться своего, и рано или поздно добьется. Если не принять меры. Пока жив влиятельный муж, а его здоровье, как позже показала пытка, очень не слава Богу. В отличие от кума Ивана, который и на седьмом десятке коней объезжает. Так что в ломе у Василия Леонтьевича, и так уже, надо думать, не вполне адекватного от происходящего, начинается ад. С утра до вечера что-то типа «Вася, сделай же что-то! Вася, ты же его знаешь, пойми, или он, или мы, сделай же, Вася, если ты хоть чуть-чуть мужчина! Вася, Вася, Вася!» Выдержать такое под силу не каждому, а если еще и знаешь, что жена права, тогда вообще кранты…

Как показал на следствии Кочубей, он окончательно уверился в скорой измене Мазепы, когда пошел к куму посоветоваться, как положено, о судьбе Мотри, к которой посватался хороший человек. Гетман, мол, дал «добро», но посоветовал не спешить, ибо девчонке «можно подыскать и пана познатнее». Что тут показалось Кочубею преступным, понять трудно. Возможно, он и впрямь уже был не совсем в себе. Но факт есть факт. Послав нескольких гонцов с устными кляузами, Василий Леонтьевич на пару с родичем, Иваном Искрой, официально донес властям донос, что «Гетман Иван Степанович Мазепа хочет великому государю изменить и Московскому государству учинить пакость великую». И если кто-то считает, что Петр вновь «слепо не поверил», тот очень ошибается. Дело было возбуждено, следователи назначены выше некуда - канцлер Головкин и вице-канцлер Шафиров. Причем сперва было четко указано – «спрашивать с великим бережением». То есть, не бить. Поскольку на сей раз донос не анонимный, а значит не исключено, что хотя бы один-два из 33 пунктов серьезны. Однако быстро выяснилось: пространный список на 90% пустышка. Большинство «статей» либо повторяли давно уже не подтвердившиеся доносы 1691-1699 годов, либо вольно излагали речи Мазепы, якобы в присутствии разных лиц рассуждавшего о будущей измене, но без всяких доказательств. Кое-что было просто высосано из пальца (дескать, держит в доме много польской прислуги, а личную гвардию увеличил на 100 человек). Кое-что свидетельствовало если не о тупости «информаторов», то, как минимум, о полном непонимании ими ситуации (для Кочубея, темного человека, наличие в библиотеке «колдунских латынских книжиц» само по себе было веской уликой, но Петр-то, узнав о подобном, скорее всего, попросил бы почитать). Не впечатлили следователей и вещдоки – печатные тексты стихотворных дум Мазепы на философско-историческую тематику. По сути, более или менее серьезно выглядели только две «статьи». Однако о контактах Мазепы с польскими агентами Петр знал уже давно и гораздо подробнее, от самого гетмана. А «ключевая», 14-я статья, о покушении на Петра, обернулась бумерангом, поскольку в показаниях выявился серьезный разнобой. По версии Кочубея, гетман, узнав возможном визите царя в Батурин, велел сердюкам «быть готовыми ко всему» (разве не подозрительно?), а по версии Искры, конкретно собирался то ли выдать Петра шведам, то ли убить. На очной ставке доносчики «поплыли» (менять показания по своему усмотрению запрещалось) и начали орать друг на друга. После этого следователи не просто получали право, но и были обязаны применить пытку, тем паче, что царь, лично курировавший следствие, узнав о провальной очной ставке, написал «чаю в сем деле великому их быть воровству и неприятельской подсылки». Короче, в итоге Искра свалив все на Кочубея, а Кочубей признался, что «чинил донос на него, на гетмана, за домовую свою злобу, о которой, чаю, известно многим». Дальнейшее известно. Всех, причастных к доносу, кроме «подписантов, Мазепа простил. Возможно, помиловал бы и Искру, не додумайся тот сочинить насчет «убить Петра» (такими вещами и теперь не шутят). Кочубея же накануне казни зверски пытали. Официально – для выяснения, где клады зарыты. Но не похоже. Времени на конфискацию было достаточно, и полная опись имущества уже имелась. Вполне возможно, Мазепа, никогда, ни до того, ни после, в садизме не замеченный, на этот раз сорвался. Если так, то последнюю ночь своей жизни бывший друг ответил за все. И за неведомые грехи, о которых поминал в письмах гетман, и за Петрика, и за поломанную последнюю любовь гетмана.

(Продолжение следует)

 

Comments

( 5 comments — Leave a comment )
zolfer
Feb. 1st, 2009 12:19 am (UTC)
Это интересно. Жду продолжения
putnik1
Feb. 1st, 2009 12:31 am (UTC)
Уже. -)
eugene_gu
Feb. 1st, 2009 02:59 am (UTC)
Проанонсировал в сообществе ru_history: http://community.livejournal.com/ru_history/1694552.html
yadocent
Feb. 4th, 2009 08:53 am (UTC)
Ай-яй-яй
Это кто же вам сказал что подписи Мазепы нет под доносом на Самойловича? А кто это там под № 4, с титулом енерального асаула ? Ведь даже в УИЖ был воспроизведен автограф...
Зря это вы пытаетесь его отмазать от хапужества. Конфискат Самойловича, да, пошел в "Скарбницю", но заведовал ею тот же тип, что и гетьманствовал. То есть Мазепа.
И от предательства Голицына М.не отмазаться: достаточно сравнить всеподданейшее прошение ему от 1687 и донос нововоцаренному Петру от 1689. Просто положить тексты рядом и перечитать поабзацно. Весьма впечатляет.
putnik1
Feb. 4th, 2009 09:30 am (UTC)
Re: Ай-яй-яй
По поводу подписи. Да. Неправ. Естественно, в основном тексте исправлю. Спасибо.

По поводу конфиската. Формально все же сдал в казну. Тут все чисто.

По поводу Голицына. Доноса не было. Этот текст Мазепа писал уже после переворота, когда Голиныну уже ничего сверх уже имевшегося не угрожало.
( 5 comments — Leave a comment )

Latest Month

November 2019
S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner