ЛВ (putnik1) wrote,
ЛВ
putnik1

Categories:

НОВАЯ ИСТОРИЯ О (25)



Продолжение.
Ссылка на предыдущие главы
здесь.




Зима близко

Войны боялись все, сознавая, что она неизбежна, а что такое Великая Война, Европа знала, и уж Болгария до мозга костей. Простецы старались не думать, но политики думали, в связи с чем, подавляющее большинство мыслящих подданных Бориса III, кроме самых уж молодых отморозков из «легионеров» и «ратников», считали необходимым в грядущих событиях сохранять нейтралитет.

Царь не был исключением. Он и вообще-то, побывав в свое время на передовой, стал пацифистом, но с точки зрения политики был пацифистом вдвойне. Ибо понимал, что зернышку меж жерновов не уцелеть. Хотя, с другой стороны, как никто и осознавал, что в складывающейся ситуации рано или поздно выбирать все равно придется, и когда придется, выбор будет в пользу не привычных Великих Сил, а Германии.

Это, конечно, уже была не та Германия, которую он любил, родство с которой ощущал, и тем не менее, при всей известной в обществе брезгливости к нацизму и (тщательно скрываемой) лично к Гитлеру, второй Кобург ясно сознавал: само геополитическое положение его небольшого царства не позволит ему оставаться в стороне, и даже если не захочет, все равно, заставят.

К тому же, приходилось учитывать общественное мнение, - а над его обработкой Рейх поработал на совесть. Еще в  1938-м начали спонсировать журнал  «Родина», руководимый известными историками  Борисом Йоцовым  и будущим премьером Богданом Филовым, которому заодно финансировали раскопки и организовывали публикации за рубежом; на всю катушку пахала  «Немецко-болгарская культурная лига», официальная крыша «Kriegsorganisation Bulgarien» - одного из представительств абвера, и так далее. Интеллектуалов приручали, и приручали намертво.

Об прозе жизни и вовсе говорить нечего. Болгарская экономика была самым тесным образом, по факту неразрывно связана с экономикой Рейха. Пусть по самым объективным причинам, - Берлин покупал все, а СССР и «демократии» болгарским экспортом почему-то не интересовались, - но тем не менее. Пусть стеснительно, пусть нежелательно, но как есть, так есть, и ничего не поделаешь.

Единственным вариантом оставалось как можно дольше вилять и лавировать, уклоняясь от конкретного выбора, оказывая обеим сторонам мелкие услуги, и ждать, в надежде, что пронесет. Или, если угодно, держать паузу, доказывая сторонам будущего конфликта, что толку от Болгарии в битве гигантов чуть, зато, оставшись нейтральной, она сможет принести много пользы. И тем самым, как минимум, повышая ставки.

Иными словами, перед Борисом стояла задача: максимально оттянув «момент истины» (а в идеале избежав этого момента), использовать ситуацию для ревизии Нейиского договора. То есть, для восстановления разорванной страны. Ладно, без Македонии. Но уж точно вернуть Южную Добруджу, похабно оттяпанную в 1913-м румынами, а если получится, то и Западную Фракию, - выход к Беломорью, - откромсанную греками по итогам Первой Мировой.

Эти вопросы за истекшие годы София никогда не снимала с повестки дня, постоянно вынося на рассмотрение Лиги Нация, но предельно осторожно, неизменно подчеркивая, что она просит только справедливости и только мирными средствами. Неизменно получая отказ: Лондон и Париж, создав Версальскую систему, ни о какой ее ревизии и слышать не хотели, не говоря уж о том, что Болгария была для них ничем, а вот Югославия (для Франции) и Греция (для Англии) ручными и полезными.

Равным образом, ничем не мог, да и не хотел помочь СССР: Кремлю на «Версаль» было плевать, он и сам от него немало пострадал, но, ориентируясь в то время на «демократии», тоже ни о каких ревизиях слышать не хотел и Болгарией не интересовался, после восстановления отношений рассматривая ее как удобный «наблюдательный пункт» на Балканах, и ничего больше.

Куда больше Советское правительство интересовала Турция, традиционно хорошие отношения с которой обеспечивали интересы Москвы в зоне Проливов, - и вот в этом направлении Москва работала активно, с Софией, в сущности, до начала 1939 поддерживая отношения разве что формальные, на всякий случай и безо всякого интереса.

А вот потом обстановка начала меняться. В Анкаре, где уже не было Ататюрка, его наследники, после долгих размышлений, сделали выбор в пользу Лондона, что никак не устраивало Москву, и за Стеной, где в Балканах были более чем заинтересованы, а в нерушимость Конвенции Монтрё не особо верили, возник интерес. Пока еще не первоочередной, - главные матчи игрались с Великими Силами, - но реальный и от месяца к месяце растущий.

Так что, НКИД оживился. Из газет исчезли колкости в адрес болгарских политиков, несимпатичных БКП, в Софию пошли сигналы о «великом единстве славянских народов», и когда в начале августа в Москву, впервые в истории, прибыла представительная парламентская делегация, ее встретили по первому разряду, предельно пышно и тепло, сразу взяв быка за рога: хотим военного союза и базу в Бургасе. А еще лучше, в Бургасе и Варне.

В ответ, имея четкие инструкции, болгары были откровенны: мы очень зависим от Германии, но боимся войны, поэтому, ежели что, будем изо всех сил хранить нейтралитет. Но, с другой стороны, Рейх – единственная великая держава, не заинтересованная в сохранении «версальских» границ, и потому связь с ним нас весьма интересует. Вот если бы СССР…

Намек Вячеслав Михайлович и Иосиф Виссарионович, разумеется, поняли, однако в начале августа возможность союза с «демократиями» еще не вполне развеялась, так что ответили расплывчато. Типа, Рейх нам враг, его друзья – наши враги, болгарам придется определиться, и «если кто-то в Софии думает открыть дорогу на Стамбул немцам и итальянцам, то пусть знает, что натолкнется на решительное противодействие Советского Союза». Но, с другой стороны, мягко поддержали в том, что Нейский договор не догма и очень несправедлив. А спустя всего три недели херр Риббентроп прилетел в Москву, и все изменилось.



Невеста с приданым

Пакт. А за Пактом – крах Польши. А за крахом Польши – большой советско-германский договор. Это была уже не «мюнхенская» сделка в узком кругу, это была самая настоящая, глобальная ревизия «Версаля», - и главное, две державы, для Болгарии ключевые, внезапно перестали быть врагами, что само по себе давало шанс на сближение с обеими без риска кого-то обидеть. Кроме, конечно, Великих Сил, но от них София и так ничего доброго не ждала.

В Софии, как писали в Берлин немецкие дипломаты, Пакт был воспринят восторженно, аж до плясок на улице. «Теперь, - захлебывался от восторга «русофил» Никола Антонов, посол Болгарии в СССР, - наши отношения еще более улучшатся, ибо если раньше было некоторое недоверие, то теперь его уже быть не может». И сам премьер Кьосеиванов подводил итог: «Заключение германо-советского пакта убедило прежних противников "шагания в ногу" с Германией в правильности политики болгарского правительства. Вся страна восприняла пакт с радостью и большим облегчением».

Резко, рывком началась дружба. В Болгарию хлынули ранее запрещенные советские газеты и книги, советские фильмы собирали аншлаг, советское стало модным, ранее нередкие разговоры об «ужасах коммунизма» гасли на корню, легионеры попрятались, «провокаторов» били на улицах. Легальные «красные», рвя на ветошь «англосаксонских плутократов», переходили границы настолько, что по требованию послов пришлось лишить мандатов несколько депутатов Народного Собрания.

Буквально за два-три месяца советское влияние в Софии если и не достигло уровня немецкого, то сильно приблизилось к нему, что изрядно обеспокоило посольство, но из Берлина пришло указание не дергаться: «медовый» советско-германский месяц был в разгаре, и щемить велели только сэров. Больше того, в знак любезности, закрыли программы поддержки своих сторонников в Софии, после чего поддержка Цанкова быстро покатилась под откос, растерянные «ратники», пометавшись, легли под полицию, а «легионеры», кто не сделал того же, ушли в глухую оппозицию монархии.

Сэры же, в самом деле, засуетились. И месье тоже. Допрыгавшись со своим издевательством над СССР до Пакта, теперь, в разгар «странной войны», они уже понимали, что перегнули палку, и спешно пытались как-то развернуть Болгарию к себе. В рамках, скажем, «Балканского нейтрального блока» ради «совместной защиты нейтралитета от нападения с севера». Однако на условиях «уважения к установленным границам», а при таком подходе реального разговора быть просто не могло.

«Ревизионистская Болгария, - докладывали тов. Молотову эксперты НКИД, - оказалась вдруг в центре всеобщего внимания, за ней заметно стали ухаживать»; «Болгария никогда не пользовалась таким вниманием со стороны всех стран, каким она пользуется сейчас», - подтверждал Никола Антонов, и премьер Кьосеванов в те дни записал в дневнике: «Как всегда! Стоило у бедной сиротки, которую каждый старался обидеть, появиться двум сильным родственникам, как все обидчики тут же бегут признаваться в любви!».

Вот только ни цветы, ни букеты уже не помогали. «Приличные» политики, готовые лоббировать роман с Парижем и Лондоном, потеряли всякое влияние; премьер-англофил разводил руками, поясняя, что даром, только дуры под венец идут; «левые» вопили: «Навеки с Россией!»; «правые» голосили: «Дойчланд юбер аллес», и в итоге попытки «демократий» чего-то добиться ушли в свисток, зато Рейх ничего, кроме нейтралитета не требовал, - разве что развивать торговлю, против чего никто и не возражал, а Москва и более того…

«Имейте в виду, - инструктировал тов. Молотов тов. Потемкина, посла в Болгарии, - что в истории Стамбул брался всегда с суши... Нам необходимо, чтобы Болгария включилась в общий фронт миролюбивых стран… Следовательно, необходимо ставить вопрос о переуступке болгарам Южной Добруджи».

Это было уже очень серьезно. «Теперь, - рассуждал в беседе с премьером Борис, - для русских Болгария "возрастет в цене"», и был прав. СССР, потеряв надежду на союз с Турцией и опасаясь сэров, но никак не херров (борьба «против фашизма» и «против агрессора» утратила актуальность), давал понять, что готов на многое, однако и хотел многого. Вернее, все того же: договора о взаимопомощи и баз, то есть, по сути, Проливов. И потому была на диво пушиста. В частности, предложив в январе заключить выгоднейший торговый договор, о котором Болгария, страдавшая от германского засилья, могла только мечтать.



Ласковое теля

В общем, по итогам 1939 стало ясно: осторожная тактика царя, игравшего на два дружественных фронта, но без обязывающих подписей, дала какие-то всходы, но вот привычное окружение в новых условиях терялось. Тот же Кьосеванов, опытный и надежный, просто не умел работать в ситуации, когда мнение посла Великобритании не значило ничего.

Систему пора было переформатировать, и январские (1940) выборы в Народное Собрание дали для этого все основания. Список, утвержденный Его Величеством, не просто одержал победу: «партия власти» взяла 140 мандатов из 160. Причина успеха проста: против «партийных» болтунов власть выдвигала людей дела, - бизнесменов, чиновников, юристов, - известных на участках, хорошо себя зарекомендовавших и предлагавших избирателям не расплывчатые золотые горы, а дела вполне конкретные. Типа, сделаю то-то, тогда-то, а если не сделаю, сами знаете, можете меня отозвать.

Вот отсюда и 140. И еще 10 у «легальных» коммунистов, и еще 5 у «левых оражевых», - потому что за СССР. После чего, отпустив 15 февраля в отставку «по состоянию здоровья» Андрея Кьосетиванова и назначив премьером известного археолога, профессора Богдана Филова, ранее политикой не интересовавшегося, но решившего «окунуться в грязь» по личной просьбе Бориса.

К слову сказать, выбор не был случаен. С одной стороны, профессор был сыном Димитра Филова одного из вождей «офицерского восстания» 1887 года в Силистре, а это не могло не понравиться Москве, но с другой стороны, - о чем в Москве, поскольку в политике он ранее не мелькал, не знали, - очень не любил Россию (то есть, и СССР). Ибо в 1887-м русская агентура подбила «русофилов» восстать, а потом оказалось, что это была всего лишь «операция давления» на регентский совет, в результате чего, Богдан вырос без отца, - и это не могло не понравиться Берлину, где трагедия семьи Филовых была известна, поскольку Богдан учился и долго работал в Германии.

Но это к слову, для понимания. Главное, что отныне царь принял на себя ответственность за все. Просто потому, что больше никто не решался. И сразу же приступил к делу, начав кампанию по возвращению Южной Добруджи. Благо, Румыния, в отличие от Греции, отнявшей Западную Фракию, виляла между Берлином, Лондоном и Парижем, в итоге, осточертев всем. Да и разгром Франции вывел ее из игры, облегчив задачу.

Имея в активе благожелательное отношение к этому вопросу Москвы, - что не было секретом для Берлина, - царь с полным основанием предполагал, что фюрер не позволит тов. Сталину опередить себя, пожав плоды, - и был прав. Как раз в этот момент Москва отжимала у Бухареста Бессарабию и Северную Буковину, и Рейху, без особой охоты 1 июня отказавшему румынам в помощи, было совершенно ясно: как только «восстановление справедливости» станет фактом, СССР потребует у Бухареста восстановить еще одну справедливость, вернув Болгарии украденное в 1913-м.

И это не было биномом Ньютона. «Теперь, когда румынский вопрос поднят Россией снова, - писал в Госдеп м-р Джон Эрл, посол США, - претензии болгар по поводу Добруджи будут рассмотрены, поскольку они столь справедливы, что даже и дьявольский суд не мог бы их отвергнуть. Изумляюсь англичанам, столько лет не желавшим рассматривать эти аргументы, а в итоге, проигравшим все». И, вторил ему британский коллега, Джордж Ренделл, «Болгария бесспорно получит Добруджу. Вопрос лишь в том, от кого она ее получит… Но явно не от нас. Жаль, что мы, связанные капризами Франции, не помогли Болгарии два года. Сделай мы так, она бы сейчас была нашей».

Короче говоря, «подарочек Москвы» рассматривался, как неизбежность. Но такое развитие сюжета, писал Риббентроп, «будет равно перевороту». И Гитлер решил играть на опережение. Дальнейшее известно: 28 июня Бухарест поднял руки. Спустя пять дней возвращение отнятых румынами в 1913-м земель завершилось, а 15 июля (в недрах НКИД как раз доводили до ума обращение «По вопросу отношений Румынии и Болгарии»), фюрер в личном письме королю Каролю «со всей настоятельность» посоветовал «поскорее договориться с Болгарией… на разумной основе».

Летом 1940 «совет» из Берлина был приказом, упираться румыны не посмели, - а на прямой вопрос болгарского посла, «в чьей сфере влияния находится Болгария», Гитлер пояснил, что «все договоренности Рейха с Советами относятся только к Прибалтике и Бессарабии». Таким ответом София осталась крайне довольна, - к этому моменту царь более всего боялся, что «русские в их стремлении к Дарданеллам готовят нам такую же роль, как Эстонии относительно портов на Балтике», а озвученная Гитлером позиция означала, что отдавать Болгарию немцы не намерены, и следовательно, повторять «румынский фокус» Москва не будет.

Собственно, этого он и не скрывал. «“Наша страна очень мала”, сказал он мне, - докладывал в июле советский посол в Софии после очередного разговора о военном союзе и базах, - “а все большие государства стоят вокруг с микроскопами, высматривая уязвимые места. Так и с другими маленькими странами, но если Эстония и ее соседи вполне созрели для советизации, то у нас предпосылок нет, не правда ли?”. Я ушел от ответа, и царь тотчас обратил все в шутку».

Но все кончается. После месяца нервотрепки, 7 сентября в Крайове подписали договор и Южная Добруджа, подловато утащенная румынами в 1913-м, вернулась домой. Ликование, судя по мемуарам, было невероятное, под столами, перепив ракии, валялись даже нелегалы. На специальной сессии Народного Собрания премьер принес «теплую благодарность дружественным Италии и Германии», забыв, однако, помянуть СССР.

Раземеется, в Москве на это обратили внимание, но София тотчас официально извинилась: дескать, «Германия действовала открыто, а СССР по дипломатическим каналам, и мы не были уверены, что этот нюанс может стать всеобщим достоянием. Однако Болгария никаких обязательств Рейху не дала и действовать в ущерб интересам СССР не станет», и Кремль сменил гнев на милость.

В общем, Борис имел все основания пить шампанское. Без всякой войны, исключительно мирными средствами, при полном согласии всех враждующих сторон, одну из «кровоточащих ран Болгарии» удалось залечить, при этом  не поссорившись с «демократиями» и ухитрившись сохранить позитивный баланс в отношениях с Москвой и Берлином.

Лично для него это означало совершенно невиданный взлет популярности и практически ничем не ограниченную власть. Можно было позволить себе даже амнистировать и выпустить на свободу политических заключенных, в том числе, опасных и непримиримых военных заговорщиков типа Дамяна Велчева, отбывавших пожизненное. Но остановить мгновение, как бы оно ни было прекрасно, человеку не дано, и воодушевление, охватившую всю страну, от Дворца до последнего хутора, вскоре сменилось озабоченностью...

Продолжение следует.
Tags: болгария, ликбез
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 16 comments