ЛВ (putnik1) wrote,
ЛВ
putnik1

Categories:

СКАЗКА О ЦАРЯХ САЛТАНАХ (4)



Продолжение. Начало здесь, здесь и здесь.




Мальчик и тьма

Не следует думать, что в махзене сидели сплошь заскорузлые идиоты. Да, традиционные до мозга костей, да, мыслившие во многом категориями XVI века, но что не идиоты, это точно. Они видели, что происходит, они сознавали, что какие-то перемены нужны, а без соучастия в проектах Европы, своими силами, ничего не сделать. Они, наконец, просто силою вещей, не желая вовсе уж стать марионетками марабутов, сознавали, что европейцы, которых марабуты ненавидели, их пусть временные, но союзники.

Однако, получая информацию из Туниса, где процесс «сотрудничества» дошел до логического финала, они видели и то, что европейцы тоже рано или поздно отнимут все, и если им дать палец, руку потом уже не спасти. Поэтому, выплатив контрибуцию и «британский долг», – сдерживали. Как могли и как умели избегая кредитов. В надежде, что жизнь покажет. Аж до 1900, когда Мулай Абд аль-Азиз, наследовавший Мулай Хасану в 1894-м, 14-летним подростком, не отправил в отставку всемогущего великого везира и регента, Ба Ахмед-у-Муса, лидера «сдерживателей».

Мальчик, - как его все характеризуют, - «умный, вдумчивый и жадный до знаний», с детства прекрасно знал французский и английский, читал массу книг, включая Жюля Верна, «и горел желанием реформировать страну», а всякие нудные глупости отцовских и дедовских советников слушать не желал. Единственным авторитетом для него был Генри Маклин, британский майор-отставник, четверть века верой и правдой служившему махзену, а м-р Маклин утверждал, что ничего плохого от дружбы с Европой не случится. Во всяком случае, не проверив, не узнать, а попытка не пытка. И юный султан был с ним согласен.

Начали резко, с места в карьер, благо тщательно продуманных проектов у м-ра Маклина имелось вдосталь. Реформа армии, реформа полиции, реформа «вертикали», - в частности, учреждение совета министров, - реформа налогового ведомства и пятилетний план развития экономики. Всё умно, всё прописано до мельчайших деталей, - и всё. В смысле, ничего. Никакого эффекта. Все распоряжения главы государства с поклоном принимались к сведению, и все зависали непонятно где, хотя по документам указания давно уже полагалось претвориться в жизнь.

Это не было даже саботажем. Просто никто не понимал султана, даже министры, которым он доверял и которые ему искренне симпатизировали, считали затеи «молода-зелена» пустой блажью, которая рано или поздно, когда «молодо-зелено» еще два-три раза женится, пройдет сама по себе. А пока не прошла, пусть паренек возится со своими велосипедами-фотоаппаратами-автомобилями-телескопами-граммофонами и прочими цацками, и не лезет в серьезные дела.

Об улемах, марабутах, обычных и великих, и вовсе говорить не стоит, эта публика открыто шушукалась о «богомерзких» увлечениях «глупого мальчишки», которого «подлый кафир» науськивает ломать основы основ и наверняка заставляет осквернять Книгу. А «улица» и «базар», внимая, соглашались, что все так и есть, потому что ведь правда же, «богомерзко», деды-прадеды такого не знали - не ведали, да и налоги от всего этого не понижались, но, наоборот, росли.

И не на кого, совсем не на кого было опереться. И нечего, совсем нечего было предложить. Самые просвещенные, начитанные и мыслящие интеллектуалы мыслили категориями фесских, тунисских, в лучшем случае, каирских медресе, как самый максимум, - но до таких высот духа поднимались немногие, - ориентируясь на идейные веяния Стамбула, да и то, не либералов эпохи уже почившего Танзимата, а на религиозных реформаторов.

Все, что не оттуда, казалось им опасными мудрствованиями, подрывающими основы основ, - а светских учебных заведений в стране не было, и даже когда французы с позволения султана открыли технический колледж, в списке 754 «местных» студентов мусульман оказалось только девять душ, а все остальные – или европейцы, или местные евреи. И все-таки Мулай Абд аль-Азиз стоял на своем, не обращая внимания на усилившийся ропот, пока не появился указ, сорвавший резьбу даже у самых лучезарных.

Собственно, сама-то по себе идея «тертиба», единого фиксированного и вполне посильного кому угодно налога вместо «коранических» и традиционных поборов, была разумна, прогрессивна и, более того, решала многие наболевшие проблемы. Однако тот факт, что «тертиб» надлежало собирать «со всех племен, простых и благородных, слабых и могущественных, как с амилеи, так и с халифов, шейхов и со всех прочих, в том числе, иностранцев, без исключения», сам по себе создал проблему, куда большую, чем все решенные.



Белый генерал

На самом деле, юный султан и его «серый кардинал» не учли только того, что люди есть люди. Увеличение числа налогоплательщиков за счет «льготников», особого ущерба бывшим «льготникам» не нанося, серьезно облегчало положение большинства, но… Но «льготники», восприняв новацию, как пощечину, встали на дыбы. Европейцы платить тертиб отказались сразу, ссылаясь на Мадридскую конвенцию, и заставить их никакой возможности не было, однако это еще полбеды, а вот «гиш», каиды племен и благородные «шерифы», веками верно служившие махзену, сочли себя оскорбленными в лучших чувствах, и отказались не только платить налоги, но и собирать.

В результате, около двух лет налоги в казну не поступали вообще, и в конце концов, Мулай Абд аль-Азиз сделал шаг, которого избегали и дед, и отец – пошел на поклон к иностранцам, и все, к кому он обратился, - французы, англичане, испанцы, - охотно пошли ему навстречу, одолжив столько, сколько просил. Вот только деньги очень быстро ушли на разные насущные нужды, возвращать их было неоткуда, приходилось брать новые займы, и к 1904-му затормозить скольжение в пропасть, где уже барахтались Тунис и Египет, возможности не было.

Популярности султану такой расклад, естественно, не добавлял, а вот ненависть проявлялась все более очевидно. Мулай Абд аль-Азиза проклинали с мимбаров, называя «шелудивым щенком, продавшим страну врагам Аллаха и ислама». Волнения в областях перерастали в мятежи, а мятежи в форменные войны. И на наводить порядок, учитывая, что «гиф» бастовал, было некому. И в итоге около трети страны признали власть или Раисули, бывшего разбойника, а теперь «султана гор» берберского Рифа, или некоего Джалили Дриса, прозванного Бу Хмара, - самозванного «Мулай Мухаммеда», покойного старшего брата султана, - в 1903-м объединившего под своим знаменем всю диссиду и начавшего наступление на Фес.

Справиться своими силами махзен даже не надеялся, созвать насмерть обиженный «гиф» не получалось, абиды тоже не спешили воевать, поэтому, Мулай Абд аль-Азиз, которому выбирать было уже не из чего, воззвал к Парижу, и «oui» последовало мгновенно. Франция, собственно, только того и ждала: признав права Италии на Ливию, Англии – на Египет, а Испании – на «зону влияния» в северных районах Марокко, она получила полную «свободу рук» и целилась подгрести под себя страну, а обращение законного главы государства давало возможность еще и сделать это красиво. Путем «мирного проникновения и помощи легитимным властям в борьбе с террористами», базировавшимися к тому же близ границы с Алжиром.

В 1902-1903, выговорив за помощь некоторые территориальные уступки, Париж направил в «пограничные районы» войска, не очень скоро и не очень легко, но все-таки покончившие с Бу Хмарой, однако выводить их не стала, а учредила специальный «постоянный комиссариат», - формально, чтобы не допустить рецидивов мятежа, заодно взяв на себя и сбор налогов, потому что за помощь положено платить, а войска хотят кушать.

Еще одним условием поддержки, от которого султан не мог отказаться, стала «финансовая помощь» и обязательство махзена впредь брать займы только у французских банкстеров, военных советников нанимать только во Франции, а также проведение «реформ» под диктовку Парижа. В первую очередь, речь шла о передачи полиции под испанский контроль в узенькой «испанской зоне» и под французский контроль в остальных частях страны. Ну и, конечно, концессии на разработку руд.

Куда ветер дует, было ясно и верблюду, и султан, принявший помощь Франции только потому, что иначе Бу Хмара его бы повесил, но совершенно не хотевший стать «тунисским беем 2.0», сделал отчаянный шаг, обратившись за поддержкой к Рейху. Расчет был здрав - Берлин, вложив в экономику Марокко очень большие деньги, воспринимал претензии Парижа на эту делянку предельно остро: «Молча позволив Франции наступить нам на ногу в Марокко, без согласования и компенсаций, мы поощрим ее к повторению того же в иных местах».

Так что, Фес и Берлин быстро поняли друг друга. Дипломаты кайзера уведомили султана, что если Марокко откажется от французского диктата и потребует созыва международной конференции для обсуждения вопроса о реформах, поддержка гарантирована, после чего Мулай Абд аль-Азиз таки потребовал, а Рейх таки поддержал. Причем крайне энергично и на самом высшем уровне: 31 марта 1905 в Танжер, - в белом генеральском мундире и белом кавалерийском плаще с багряным подбоем, на белом коне, - без всякого предупреждения въехал лично Вильгельм II, публично выступивший перед «всем Марокко» с речью. Вообще-то, заявил высокий гость потрясенной аудитории,  заехал он совершенно случайно,  - совершал морскую прогулку, и качка доняла, - но раз уж завернул, то хотел бы сообщить, что.

Erstens, давно собирался навестить «своего брата, императора Абдельазиза, независимого монарха свободного Марокко» и поддерживает идею «венценосного брата» о  международной конференции. , Zweitens, является «верным другом ислама, защитником» (хоть у турок спросите) «всех правоверных в мире» и даже где-то сам слегка мусульманин. Drittens, «свободное Марокко должно остаться и останется открытым для мирной конкуренции всех наций без монополий и исключений на основе абсолютного равенства». А если кто-то против, Рейх будет стоять за спиной «невинных марокканцев, их жен и детей» и он, кайзер, хочет посмотреть, кто посмеет обидеть его африканских камрадов. Voila. Именно так, по-французски, завершилась речь, и все всё поняли.



Зато Париж был спасен

Реакция ведущих СМИ Европы на выступление кайзера, сразу после которого Мулай Абд аль-Азиз заявил, что примет «французский проект» только по рекомендации «международного концерта», а ежели что, будет сражаться, «опираясь на помощь Аллаха, волю нации и мощь верных союзников», грянула примерно такая, как девять лет спустя, когда «убили Фердинанда-то нашего».

Экстренно собравшийся французский кабинет уже на следующий день обсуждал вопрос, что лучше, конференция или война. Главный «ястреб» правительства, Теофиль Делькассе, фанатик колонизации, отец которого погиб под Седаном от прусской пули, требовал «ответить на немецкий блеф твердым языком» и немедленно объявлять мобилизацию, а уж Англия и Россия поддержат.

И действительно, Лондон, боявшийся появления в Марокко немецких баз, заявил, что высадит в Германии сто тысяч солдат, если Германия атакует Францию, - однако Вильгельма уже несло вовсю. «Пусть высаживают сколько угодно, - ответил он, - когда сумеют собрать и обучить. Мы готовы. А французским министрам лучше бы понять, чем рискуют… Немецкая армия перед Парижем через три недели, революция в 15 главных городах Франции и 7 или 70 миллиардов франков контрибуции!». Попытка как-то договориться напрямую, предложив отступные, - вполне приличные деньги или большую часть Французского Конго, -  тоже не дала результатов: «Германия друзьями не торгует!» ответил Берлин, и la belle France дрогнула.

Анализ и прогноз кайзера слишком соответствовали реальности. Россия, без которой победить Рейх считалось невозможным, только-только завершив войну с Японией, рухнула в революцию и ей было не до того, да и англичане, при всех фанфарах, собрать сколько-то реальную армию вторжения могли разве что за полгода. Зато рейхсверу дойти до Парижа за три недели проблем не составляло,  - а потому премьер-министр Рувье, попросив месье Делькассе подать в отставку, объявил, что Республика, «руководствуясь неизменным уважением к нормам международного права и независимости Марокко», согласна на участие в международной конференции.

Эти события и все дальнейшее позже назвали «Марокканским кризисом», а еще позже «Первым Марокканским», потому что был еще и второй, о котором позже, и окончательно дебет с кредитом подвела конференция в испанском Альхесирасе, затянувшаяся аж на два с половиной месяца, с 15 января до 7 апреля 1906 и завершившаяся дипломатическим разгромом Берлина.

На стороне кайзера стояла только безотказная Австро-Венгрия, все прочие заняли профранцузскую позицию, мотивируя это кто во что горазд. Англия, изящно умолчав о своем интересе, сослалась на договор, обязывавший ее поддерживать Францию во всех конфликтах. Бельгия, Португалия и Нидерланды, клиенты Англии, к ее мнению присоединились. Италия, имевшая гарантии французов отплатить Риму добром за добро, когда Рим начнет войну с Портой, тоже. США, оговорив свой интерес, не стали идти против большинства, Испания, уже договорившаяся с месье о доле, выступила в духе Francia - sí, Alemania – no, Россия, заявив, что «не имеет интересов в Марокко» и выразив «глубокую озабоченность судьбой марокканского народа», поддержала Париж «во исполнение союзнического долга», а мотивы Швеции мне неизвестны, - но это уже не так важно.

Важно, что Рейху пришлось отступить и вместе со всеми подписать «окончательные статьи» Генерального Акта, фактически поставившего точку на независимости «шерифской империи». Формально, - вежливый жест Берлину, - претензии Франции на протекторат были отвергнуты, «целостность и независимость» Марокко подтверждены, однако фактически страна попала под «международную опеку» с «равными возможностями торговли для всех». А главное, французский «план реформ» был утвержден, «мандатариями» же определили Мадрид (в границах его «зоны влияния») и Париж, отметив,  как пишет Анри Террас, что «только Франция имеет средства помочь махзену в подавлении подавить беспорядков».

Продолжение следует.
Tags: африка, ликбез
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 15 comments