ЛВ (putnik1) wrote,
ЛВ
putnik1

Categories:

СКАЗКА О ЦАРЯХ САЛТАНАХ (2)



Продолжение. Начало здесь.




Liberté, Égalité, Fraternité!

Первым ударом колокола стало исчезновение с политической карты Алжира в 1830-м. С одной стороны, как бы и хорошо, - деи докучали султанам веками, да и ислам у них был неправильный, «турецкий», - однако только слепой не видел, что французы имеют обширные планы. К тому же, сам факт появления на земле Магриба «кафиров» со времен «Битвы трех королей» для марокканцев был что красная тряпка для быка, а учитывая застарелые комплексы «андалусийцев», не простивших своего изгнания из Испании, - так и тем паче.

Марабуты требовали джихада, каиды племен рвались сбросить «неверных» в море, в самом «махзене» полагали желательным, как минимум, отгородиться от «нового Алжира» чем-то типа нейтральной зоны, и в 1831-м Мулай Абдаррахман послал войска в Тлемсен (запад Алжира), чтобы такую зону создать. Однако первые столкновения с французами показали, что те умеют кусаться, и султан изменил доктрину: официально объявив нейтралитет, он начал оказывать негласную, но самую широкую (оружие, фураж деньги, кони, добровольцы) поддержку Абд аль-Кадиру (подробно в «алжирских» главах), объявившему себя его наместником. А затем, в 1843-м, когда у эмира пошла полоса неудач, позволил эмиру обустроить базы на марокканской территории.

После чего логика событий сделала столкновение неизбежным. Франция жестко потребовала изгнать Абд аль-Кадира и отвести подразделения «гиф», подтянутые к границе, туда, где им место. Махзен ответил вежливым, но категорическим отказом. Ставки повысились. В июле 1844 французы в качестве намека перешли кордон и оккупировали город Уджду, после чего султан объявил джихад и послал на восток 50-тысячную армию, поручив командование кронпринцу Сиди Мухаммеду, чтобы (в победе махзен не сомневался) набрал популярности в войсках.

Справедливости ради, основания для уверенности в себе у султана были, и достаточно веские. Около трех веков марокканскую армию в регионе никто не побеждал, а она побеждала всех. Но, вместе с тем, реального опыта войны с реальным противником «гиф» не имел: войны с алжирцами были «войнами равных» при, как правило, численном перевесе марокканцев, междоусобицы от них качественно не отличались, а профессионалы-абиды, более сотни лет специализируясь на гарнизонной службе и полицейских функциях, изрядно подрастеряли квалификацию.

К тому же, войска султана, вооруженные разве лишь чуть лучше, чем в эпоху «Битвы трех королей», вообще не знали, что такое дисциплина, а стратегия их командования опиралась на прапрадедовские каноны, ставя во главу угла принцип «Только вперед!». Итог мог быть только один, и не в пользу марокканцев. Что и случилось: 14 августа 1844 на берегах реки Исли «гиф» потерпел поражение. При относительном равенстве в пехоте (8:10), количестве (но не качестве) артиллерии и десятикратном (1800 против 20000) превосходстве марокканцев в коннице, при беспримерной отваге воинов султана, - все равно проиграл, и проиграл досадно.

Начав около 10 часов утра, французы к полудню разогнали противника, захватив орудия, знамена и шатер кронпринца Маршал Бюжо был настолько уверен в победе, что «поленился» перестраивать войска в каре, и позже, в рапорте, огорченно указывал, что «мавров было слишком мало, окажись их вдвое больше, слава Франции воссияла бы вдвое ярче». В целом, война на суше на том и завершилась. Армии у Марокко больше не было, а вскоре не стало и флота: эскадра принца де Жуанвиля 6 августа бомбардировала Танжер, уничтожив все суда и сравняв с землей крепостные стены, а 15 августа та же судьба постигла и главную базу ВМФ Марокко – Могадор.



Dieu et mon droit!

В понимании марокканцев, от султана до последнего пастуха, Исли обрушило все основы мироздания, от веры в непобедимость «гифа» до убежденности в незыблемости векового порядка вещей. Махзен впал в полную прострацию, войска Бюжо парадным маршем продвигались вглубь страны, не встречая никакого сопротивления, города открывали ворота, и только строгий окрик из Лондона, предупредившего, что любой намек на попытку превратить Марокко в «четвертый департамент Алжира» будет расценен, как casus belli, предотвратило наихудший исход.

Однако и в усеченном виде Танжерский мирный договор, подписанный согласным на всё Мулай Абдаррахманом 10 сентября, ставил Марокко на колени. Султан «полностью и на все времена» отказался от претензий на Тлемсен, а главное, обязался не просто выдворить Абд аль-Кадира с марокканской территории, но и помочь французам избавиться от застарелой головной боли. И это было сделано: в 1845—1847 «гиф» развернул широкую военную операцию против верного вассала, которого махзен еще недавно холил и лелеял, в конце концов, вынудив эмира уйти в Алжир, где его появления ждали и были готовы к встрече.

А параллельно, отойдя от первого потрясения, при дворе, наконец, задумались о том, что в «земном Раю» далеко не все в порядке и что-то надо срочно менять. Что и как, точно не знал никто, - страна, в отличие от Туниса и Египта, от реалий XIX века была неимоверно, до уровня полного непонимания далека, поэтому первые шаги делались наугад, чисто по внешним признакам, в первую очередь, попытавшись перестроить армию на регулярный лад.

Начали формировать «таборы», - пехотные батальоны, - приманивая льготами добровольцев из «гифа». Убедив марабутов, что иначе никак, пригласили европейских офицеров, - но ничего не получилось. Ибо, как верно отмечал умный Фридрих Энгельс, «введение европейской военной системы у отсталых народов нельзя считать законченным после того, как новая армия снаряжена и обучена по европейскому образцу…. Это неизбежно должно натолкнуться на тяжелейшие препятствия в виде восточного невежества», - и в Марокко все это имелось в самой превосходной степени.

Тем паче сорвалась попытка спешно создать бюрократическую «вертикаль», и советники, выписанные из Египта, поделать ничего не могли: марабуты и каиды не собирались уступать кому-либо даже малой толики влияния на местах, а Мулай Абдаррахман, которого они же усадили на престол, помнил судьбу отца и смертельно боялся раздражать ревнителей традиций «земного Рая». Кое-что, пользуясь страхом наставников перед «кафирами» и пообещав долю, удалось сделать в сфере финансов. Введя систему монополий, аккумулировали средства, понемногу реанимировали морскую торговлю, в обмен на шерсть, пшеницу и ячмень закупая оружие и порох для армии у англичан, после огромной помощи в обуздании французских претензий считавшихся «лучше прочих».

В нюансах внутренних разногласий «европейского концерта» махзен, естественно, не понимал ничего, но видел, что в Тунис и Алжир англичане не лезут, да и справки, наведенные в Египте, где сэры в тот момент ничем плохим себя не проявили, звучали обнадеживающе. Так что, сознавая, что без опоры в Европе обойтись уже невозможно и выбирая лучшее из худшего, марокканцы сделали ставку на Лондон, а это, дав, в принципе, вполне позитивный эффект, имело и неизбежные побочные следствия. В обмен на негласную «опеку» при полном невмешательстве во внутренние дела, что вполне отвечало чаяниям махзена и марабутов, Лондон требовал «открыть двери» и желательно настежь.

Это само по себе не нравилось элитам Марокко, а к тому же еще и Франция не скрывала, что если двери откроются, она тоже потребует права входа, так что султан тянул время, как мог, и тем не менее, в декабре 1856 «Договор и Конвенция о торговле» были подписаны. Сэры получили все, что хотели, включая экстерриториальность, а со своей стороны предложили Марокко интересную схему пополнения бюджета: вкладывать 30% национального дохода в особый «марокканский фонд» - , treasuries, выпущенные Лондоном с «целью помощи Марокко в оздоровлении экономики». Вложенные суммы, как объяснили они, будут крутиться в надежных руках, принося небольшие, но стабильные дивиденды, а при необходимости, если Марокко потребует, правительство Вдовы в любой момент ценные бумаги выкупит, - после чего, махзен счел, что игра стоит свеч.

И коготок увяз. Аналогичных «капитуляций» тотчас потребовал Париж, ссылаясь на принцип «равных возможностей» и дав понять, что отказа не потерпит, а вслед за Парижем подключился и Мадрид, издавна считавший Марокко потенциальной зоной своего влияния и сохранивший с лучших времен своего рода «задел» - «президиос» (крепости-фактории) Сеуту и Мелилью на северо-западном побережье. Ранее об этом не вспоминали, поскольку первая половина века для Испании выдалась сложная, но теперь дело пошло на поправку, и доны, опираясь на поддержку месье, требовали «соучастия».

Марокканцы отказывались, упирая на то, что с кем договариваться, а с кем нет, - их внутреннее дело, французы и испанцы объясняли им принципы глобализации, а Великобритания, к которой Мулай Абдаррахман обратился за помощь, разъяснила, что в данном случае бессильна, поскольку «равные возможности» - дело святое. Вскоре ситуация накалилась добела, на мароккано-алжирской границе начались стычки. Но еще жестче обстояло дело в районе испанских фортов, где традиционно стояли лицом к лицу пограничные посты – дощатые домики с испанской стороны и тростниковые шалаши с марокканской, - и как всегда, старт дальнейшим событиям дал пустяк.

Столкновения бывали и раньше, но обычно без последствий, а в 1859-м вышло иначе. Одна из будок близ Сеуты развалилась и вместо нее испанцы построили небольшой каменный домик, увенчав его испанским флагом, в ответ на что каид племени анджра, охранявшего рубеж, заявил протест, - дескать, не по обычаю, - и потребовал снести строение, а флаг вообще убрать, поскольку испанская территория ограничена городской чертой. Испанцы категорически отказались, воины анджра атаковали пост, разрушили здание и сорвали флаг, убив при этом несколько солдат, - и Мадрид, весьма довольный случившимся, начал реагировать.



¡Arriba España!

На требование «наказать агрессоров», предъявленное Леопольдо О´Доннелом, премьер-министром Испании, махзен ответил отказом, после чего лавина стронулась. Заручившись одобрением Парижа, дав Лондону гарантии, что никаких задач «не по чину» не ставит, и воззвав к народу, воспринявшего войну с воодушевлением, - после войн с Наполеоном и потери американских колоний испанцы нуждались в избавлении от «синдрома побежденных», Мадрид послал в Африку экспедиционный корпус в 36 тысяч штыков, 17 декабря высадившийся на марокканской земле.

С первого же дня доны действовали вполне успешно: после отражения атак марокканцев – новый султан, Сиди Мухаммед, похоронив папеньку, сразу послал на север две армии, поручив командование братьям, Мулай Аббасу и Мулай Ахмеду, - испанцы двинулись на Тетуан, загнав султана в цугцванг. Он, храбрый воин и толковый военачальник, проиграв битву при Исли, сознавал, что с европейцами в открытом бою справить невозможно, и потому склонялся к тактике «малой войны», в которой его войска, досконально зная местность, имели бы все преимущества.

Однако и он, и его братья сознавали, что сдача без боя «священного» Тетуана обойдется очень дорого: племена могли простить поражение, но не трусость, - и 4 февраля 1860 на подступах к городу состоялось генеральное сражение с колонной Мулай Ахмеда, кончившееся точно так же, как битва у Исли, с таким же ударом по самолюбию «мавров».На следующий день испанцы без боя заняли Тетуан, захватив 146 орудий и много пленных, и О’Доннел, получив титул герцога и воодушевленные подкрепления, начал готовить поход на важнейший порт Танжер.

Выдвижение войск началось 11 марта, и уже через 12 дней при Вад-Басе судьбу армии Мулай Ахмеда разделила армия Мулай Аббаса. Марокко оказалось в полной власти испанцев, на волне удачи решивших повысить ставку, - О’Доннел, не запрашивая Мадрид, по праву премьер-министра объявил об аннексии Тетуана и создании «Тетуанского герцогства», - однако тут, наконец, вмешалась Англия, «порекомендовав» Мулай Аббасу просить перемирия, а султану – не искать новых неприятностей, но и Мадриду напомнив, что нарушение данных перед войной гарантий терпеть не намерена.

К советам такого постороннего волей-неволей прислушались все, и месяц спустя в том же Вад-Раде, около которого притормозили испанские войска, состоялось подписание мирного договора, на условиях, для Марокко более или менее терпимых, но запредельно унизительных.

Махзен признал победу Испании, а себя «единственным виновником всех бед», принес официальные извинения, обязался пресечь пограничные конфликты, «навечно» уступил Мадриду десяток небольших, но важных районов и согласился выплатить астрономическую контрибуцию в 100 миллионов песет. Причем, до полной выплаты этой суммы власть над Тетуаном, оставшимся в составе Марокко, оставалась в руках испанских военных властей. Таким образом, покаяние состоялось. Предстояло платить.

Продолжение следует.
Tags: африка, ликбез
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 3 comments