ЛВ (putnik1) wrote,
ЛВ
putnik1

Categories:

СКАЗКА О ЦАРЯХ САЛТАНАХ



Ну вот. Начинается заключительный цикл нашего путешествия по Африке. Дальше только океан, а за ним - Латинская Америка, где, надеюсь, мы с вами рано или поздно тоже побываем. Если, конечно, ветер не занесет нас далеко на Восток, к сикхам, бирманцам, китайцам и всем остальным, кому довелось встретиться с англичанами. Там посмотрим. А пока - Марокко...




Скованные одной цепью

Марокко, самая западная часть Дар-уль-Ислама, уникально. Других таких нет. Единственное из всех суннитских государств, оно было самостоятельно всегда. Даже в дни расцвета Порты повелители Марокко плевать хотели на Османов, и как на султанов (они сами себе были султанами), и как на «халифов правоверных» (они сами себе были «мулаями» - гарантов неизменности духовных скреп). И фундамент независимости стоял на твердой почве: «большие пески» отделяли их от «черной империи» Сонгаи (которую они позже сокрушили), Атлантика и Медитеррания – от усилившихся «кафиров» (которых они в итоге заставили не приставать), а крутые горы Атласа – от Алжира, начиная с XIII века, кровного врага.

Своеобразия добавлял и этнический состав населения: арабов и крипто-арабов испанского происхождения, в отличие от прочего Магриба, было мало, в наиболее развитых районах побережья. Все остальные – берберы, но и они не являлись, да и ныне не являются, единым целым, делясь на три больших языковых группы, почти не понимающих друг друга, - ташельхит на юге, тамазиг в центре и на западе, и зенатия на северо-востоке.

В основном, кочевники, со всеми достоинствами и недостатками номадов. Им принадлежали степи предгорья, они «покровительствовали», - то есть, крышевали, - пахарей, и жили они, хотя и фанатичные мусульмане, не столько по шариату, как арабы, а по древним адатам, именуемым «орф», всяким и разным. Хозяйство, в основном, натуральное, города – не столько города, сколько места торговли и молитвы. Единственный большой город – Фес, еще три города – поменьше, а все прочее, скорее, поселки городского типа с разным уровнем престижности.

И никакого классического феодализма: из века в век т. н. «эпоха варварства» ака «эпоха военной демократии», когда социальные связи, что по параллели, что по меридиану, строились на личных отношениях людей, кланов, племен и религиозных братств. Каиды (вожди) и «великие марабуты» реально правили страной, «опекая» всякую мелочь, а та взамен платила и служила, не признавая никакой иной власти, включая власть султана, если Хозяин считал, что признавать власть султана не следует.

И тем не менее, по мнению всех специалистов без исключения, «именно это постоянное внутреннее разобщение, постоянно чреватое конфликтами, было залогом сохранения единства». На уровне не логики даже, но векового коллективного подсознательного племена и братства ощущали, что без некоего общего для всех арбитра с реальными, а не формальными правами, они просто перережут друг дружку в постоянной грызне, а паче того, не смогут отбиться от внешнего врага, что с севера, что с востока.

По такой уважительной причине, власть султанов признавали нужной, а чтобы никому не было обидно, должность была закреплена за одним из «шерифских» (идущих от Пророка) Домов, Саади и Алауи, с полномочиями высших авторитетов и «мулаев». А что те сами решали, кому быть, а кому не быть, это мало кого волновало. Главное, что «шерифы», а насчет прочего, пусть режут глотки сколько угодно. Против какого-то особо неприятного султана можно было и повоевать, но в случае победы престол занимал наследник или родственник, сохраняющий те же права, а в случае неудачи, право султана вырезать под корень не оспаривалось.



Перемен требуют наши сердца!

О временах почти былинных, когда в пустынях царили халифаты, - сперва Альморавиды, потом Альмохады, - державшие весь Магриб, говорить не будем, это совсем не наша тема. Достаточно сказать, что после развала этих монстров «махзен» (слово это в Марокко означало и престол, и правительство в целом) оказался сперва у Саади, завоевавших «черную империю» Сонгаи, отбивших португальское (есть об этом неплохой фильм «Битва трех королей»), потом испанское вторжения, а затем и попытку турок, покоривших Алжир, продвинуться на запад. Правда, в 1659-м Саади сбросил и перерезал Дом Алауи, правящий и поныне, но в целом схема осталась той же, что и при старом режиме.

Опорой трона был «гиш» (армия) - отряды «льготных» (обязанных султану только военной службой) племен. Они, – примерно 200 тысяч всадников, - со своим «джемаа» (кругом) и выборной «старшиной», из которой подбирались кандидаты на высшие государственные должности, - очень напоминали казачество. Отдельно существовал корпус «абидов», чернокожих невольников, превращенных в профессиональную пехоту экстра-класса, нечто типа янычар или мамлюков, с правом покупать землю и заводить семьи. Не имея корней в стране, эти в лучшие времена 70 тысяч, а в худшие втрое меньше, бойцов, беззаветно служили трону, стояли гарнизонами в городах, исполняли функции полиции и внутренних войск, - и тоже поставляли кадры для замещения государственных вакансий. А для внешних войн созывался «нуваиб» - обычные конные ополчения племен, приходивших под знаменами своих каидов, а после заключения мира уходившие.

Естественно, - законы Истории неизменны, - случались султаны, желавшие и даже на какое-то время добивавшиеся странного. Например, Мулай Исмаил, руливший более полувека, с 1672—1727, изгнав из страны англичан и почти изгнав испанцев, взялся за вполне реальных каидов и чингизхановской жестокостью утвердил себя, как самодержца. Вот только держалось здание исключительно на ужасе побежденных перед конкретным гарантом и ни на чем другом, так что сразу после смерти сильного человека все рухнуло, а страна угодила в «качели» на несколько десятков лет, пока все не вернулось на круги своя, но уже со всеми последствиями эксперимента.

В ходе резни, растянувшейся на два поколения, по стране проехали все четыре Всадника, сократив население с пяти до двух миллионов, торговля впала в кому, погибли сотни тысяч голов скота, заросли сорняком посевы, а вдобавок пришли «годы горячих дождей», смывавших в море плодородные слои земли. И вишенкой на тортик иссякли золотые и серебряные рудники, открытые еще в доримские времена. Но широкие народные массы привычно терпели, а «элитам» на жизнь хватало. Так что, все сильные мира того, - старшины гиш, и сардары абидов, и каиды, - помня времена Мулай Исмаила, бдительно берегли стабильность, на корню изводя любого, кто, по их мнению, мог раскачать лодку, а гарантами идейной благонамеренности и высокой духовности естественным образом стали «великие марабуты», за немалые льготы определявшие, что можно, а что нельзя.

Ну и, естественно, страна с головой ушла в затянутое тиной болото. Не в застой даже, а в застоище, затянувшийся на весь XVIII век без единого проблеска, - вроде Китая накануне «опиумных» войн или Японии того же времени, - но без китайской традиции государственности и без малейшего намека на внутренний потенциал развития. А так одно в одно: «закрытые двери», внешняя торговля в пяти портах и только с государством, никаких закупок без лицензии местного, «выездные» - только послы, только в соседние страны, да и то редко. Лишь (куда денешься?) хадж в Мекку да караваны на юг, в «земли черных», напоминали миру, что Марокко есть.

И тем не менее, закон отрицания отрицания работал. Если марабутам в системе нравилось все, и каиды племен тоже были довольны, то все остальные, - абиды, «гиш», нормальные улемы, презиравшие «сектантов» и нищавшие купеческие гильдии, ждали перемен, возлагая надежды на султана Мулай Слимана, сильного и активного человека, в начале ХIХ века решившего, что  перезагрузке и большому скачку уже нет альтернативы.

«Грамотный, благочестивый и ревностный мусульманин», он исходил из того, что решить проблему можно только с помощью новой, прогрессивной идеологии, способной пробудить массы, вырвав их из-под влияния заскорузлых клерикалов, и такую идеологию подбросил ему некий шейх Ахмед, мекканский улем, рассказавший «султану Запада» об учении Абд аль-Ваххаба, в самом простом изложении укладывающемся в формулу «Одна власть, одна вера, одно государство». Только Коран, только сунна, только шариат, - и никаких местных наслоений, никаких лишних поборов, никакого «культа святых», ибо пережиток многобожия, да и вообще, никаких братств и никаких адатов.

Султана такая инновация воодушевила, ближнему кругу его все понравилось, и уже в 1811-м эмиссары «Аль-Каиды», своего рода общественного движения за ускорение и перестройку под эгидой администрации султана, разъехались по всей стране, отменяя «мусемы», - праздники в честь региональных святых, - упраздняя не соответствующие Корану местные налоги (что очень нравилось населению) и развозя по племена кади, знающих фикх назубок и готовых судить не по традиции, а по закону.

Но, поскольку всем было ясно, что без поддержки ширнармасс идея материальную силу не обретет, в народ пошли проповедники-ваххабиты, ясноглазые, чистые духом демократы, играючи побивающие полуграмотных марабутов в коранических дискуссиях, собиравших тысячные аудитории. Их слушали, ими восхищались, они становились популярны, - и в конце концов, справедливо узрев в происходящем не дешевый треп, но реальную угрозу лучшему в мире порядку, марабуты братств и каиды племен приказали своим не умеющим ослушаться рабам седлать коней «во имя посрамления безбожников и богопротивного султана».



Не стоит прогибаться под изменчивый мир...

Грянула жесточайшая война, затянувшаяся на целых десять лет, до октября 1822, когда в невероятно тяжелом (30 тысяч только убитыми с обеих сторон) генеральном сражении при Марракеше поборники , «ислама с человеческим лицом», выстояв более суток, все-таки проиграли, что сразу показало всем сомневающимся, на чьей стороне Аллах, а кого нужно выдавать новым властям.

Досталось всем. Мулай Слиман, попав в плен, был принужден отречься от престола, а через несколько недель удавлен (или, как официально сообщили, «скончался от печали и стыда»). Причастность к «Аль-Каиде» и пропаганду «богомерзкого учения еретика и подстрекателя Абд аль-Ваххаба» официально объявили «преступлением против Аллаха», ваххабитам, отказавшимся отречься от своих заблуждений, публично рубили головы, а новый султан Мулай Абдаррахман, сын несчастного прораба перестройки, отменил все отцовские реформы, официально объявив старый порядок (беспорядок?) «земным отражением Рая», с чем все, вне зависимости от тайных соображений, согласились.

Вот только с таким трудом достигнутый общественный консенсус оказался продуктом второй свежести. На внутреннем рынке возрожденные духовные скрепы еще как-то работали, но жизнь после масштабного кровопускания во имя Идеи легче не стала, напротив, разруха оказалась такой же, как сто лет назад, - а между тем, к Марокко все внимательнее присматривались освободившиеся от «наполеоновской» докуки европейские державы.

Рост производства породил идею «свободы торговли», рост населения повлек дефицит продовольствия, зерна, мяса и прочих товаров, которых в один момент не импортозаместишь, да и географическое положение Марокко, - как-никак, перекресток важнейших морских дорог с уникально удобным выбором заливов под базы, - очень привлекало. А в те времена, если европейцев что-то очень привлекало, они умели быть настойчивы, - и «махзен», сидящий на поводке у марабутов, инстинктивно стремясь забиться в норку, начал отбрыкиваться, надстраивая «великую марокканскую стену».

В новых условиях даже старая политика «закрытых дверей» стала роскошью и вольнодумием на грани вольтерьянства. Политику изоляции, как пишет Абд аль-Азиз Амин, «возвели в ранг краеугольного камня». Даже вольнодумные ваххабитские улемы Мулай Слимана, внутри Марокко открытые всему светлому и прогрессивному, говоря про проклятый зарубеж, убеждали владыку, что именно торговля с «кафирами», развращая правоверных и побуждая их к лености, стала главной причиной обнищания страны, - и султан верил. Потому что, в самом же деле, беспредел европейцев на море, где они ловили и вешали пиратов, наносил бюджету тяжелейший ущерб.

В итоге, к 1820-му дипломатические контакты с забугорьем почти прервались, а Мулай Абдаррахман и вовсе закрутил гайки до упора. Морской экспорт прекратился, зато оживилась караванная торговля на внутреннем рынке, что марабуты очень одобряли, - формально потому, что «ведь и Пророк водил караваны», но фактически потому, что наставники братств за проход караванов по их землям неукоснительно взимали пошлины в размере ровно таком, чтобы купцы не раздумали торговать.

Довольны были все: и каиды, и султанский казначей (доля в бюджет шла исправно), и ремесленники (появление хороших и дешевых европейских товаров их пугало), и даже терпилы-караванщики, какую-то прибыль все же получавшие, - однако эта стабильность уже была чистой иллюзией. Просто потому, что спрятать голову в песок, конечно, можно, вот только объективную реальность криком «Халва! Халва!» не изменишь, - и очень скоро вершителям судеб, сидевшим за зубчатой Стеной Из Красного Кирпича в Фесе, это пришлось осознать.

Продолжение следует.
Tags: африка, ликбез
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 20 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →