ЛВ (putnik1) wrote,
ЛВ
putnik1

Categories:

ПЕРЕВЕРНУТЫЙ ПОЛУМЕСЯЦ (10)



Продолжение.
Начало
здесь, здесь, здесь, здесь, здесь, здесь, здесь, здесь и здесь.




Просветители

А теперь оставии Алжир и Тунис наслаждаться благами общения с Францией и развернемся на восток, в Триполитанию, куда, если помните, в 1835-м вернулась, а к 1855-му окончательно закрепилась Османская империя. Зачем нужна туркам была эта Аллахом забытая провинция, где о нефти и газе тогда было не знамо, не слыхано? А хрен его зна. Скорее всего, просто ради ощущения себя (хотя бы для внутреннего употребления) все еще великой державой. Ну и, конечно, из-за нескольких портов, где можно было принимать караваны с юга, взимая с иностранцев пошлину за экспорт.

Поскольку же на пошлины с караванов претендовали и «люди песков», по которым караваны шли в Триполи, а терпеть убытки не хотелось, но и тратить деньги на охрану путей, где все равно с бедуинами справиться было проблемно, турецкие власти, мудро решив клин клин вышибать, приручили воинственный тарикат Маданийя, помогавший им давить мятежи из уважения к халифу в Стамбуле. Марабутам дали льготы, титулы, долю от портовых пошлин и статус типа казачества с обязательством не вмешиваться в их внутренние дела, и те рады были стараться. Цивилизовать же их, несмотря на сотрясавшую Порту эпоху радикального Танзимата (верхушечных, но яростных «реформ во имя прогресса», осуществляемых «Новыми Османами»), никто не спешил, справедливо полагая, что пусть себе живут, как хотят, лишь бы не мешали.

Так оно по меридиану от побережья на юг, через собственно Триполитанию и географически продолжавший ее Феццан и установилось. А вот в Киренаике, западной области провинции, параллельно Триполитании и Феццану уходящей от побережья в «землю черных», было сложнее. Не то что там не на кого было опираться, - как раз было, но единственная потенциальная опора, альтернатив которой не существовало, была «вещью в себе».

Дабы не растекаться, напомню уже не раз сказанное: в описываемое время, то есть, в XIX веке, от самого его начала, в Сахеле, - сколько-то пригодной для жизни зоне Сахары, длиннющей полосой рассекающей пески от Судана до Атлантики, - кипела и бурлила общественная жизнь. Десятки и сотни кланов, племен, племенных союзов, арабы, берберы и туареги, резали друг друга за жизненное пространство, за оазисы, за колодцы, за караванные тропы, за право брать дани с оседлых терпил, - и это надоедало, а поскольку надоедало, ученые люди, изучившие Коран наизусть, искали выхода.

А выход лежал на поверхности: чтобы взаимно не истребиться, а напротив, повысить жизненный уровень, следовало объединить усилия и идти грабить соседей. Или, как это оформлялось на вербальном уровне, - да и думали ученые люди именно так, - нести свет просвещения истинной верой в земли несчастных «многобожников», живших южнее песков. Ну и, понятно, просветив, окормлять. Так возникали тарикаты. Один за другим. В невероятных количествах. Некоторые, если у наставников не хватало харизмы, угасали сразу, на корню, другие, проиграв схватку за лидерство, сливались с конкурентами. Но были и удачники типа Османа дан Фодио, создавшего (подробнее смотри в «чадско-нигерийском» цикле) халифат Сокото и показавшего бедуинам, что небывалое таки бывает, и признанного «махди».

Однако к середине века просвещать стало почти что и некого. А трубы горели. И один из таких энтузиастов просвещения, не очень молодой алжирский марабут Мухаммед бен Али ас-Сенуси, решив, что воевать с французами в качестве полевого командира второго эшелона ниже его достоинства, отправился в Мекку, где подыскал наставника, уважаемого улема Ахмеда бен Идриса. А когда тот умер, в 1837-м, основал Сенуссия, - тарикат своего имени, - с обязательной в таких случаях «завией» - духовной семинарией-общежитием-казармой, и дело пошло.

Один из многих, он отличался от этих многих яростным характером, обаянием и многими талантами, - эрудит, одаренный мистик-визионер, толковый историк и яркие поэт (это в песках ценилось), в принципе, он не говорил ученикам ничего нового. Лекции его и проповеди были очень тривиальны: идеал – суровая и справедливая община, как при «праведных халифах», основа жизни – только Коран и «достоверная» сунна, все позднейшие наслоения и толкования – мусор, а мазхабы (шариатские толки) – опиум для народа. И так далее.

То есть, чистейшей воды «салафия», - суннитское пуританство, - вроде уже известного тогда ваххабизма, только еще строже. Но, с другой стороны, Мухаммед бен Али, опираясь на творчество великого Аль-Газзали, перед которым преклонялся, признавал и суфизм с его правом на собственный поиск и пониманием харизмы, как дара, посылаемого свыше; как сам он наставлял, «это два прекрасных цветка, очень различные на вид, но произрастающие на одной почве».

Естественно, европейцев сей ревнитель древней чистоты терпеть не мог, жизнелюбивых, на его взгляд, «склонных к суетным благам» каирских и тунисских улемов глубоко презирал, а светских государей-реформаторов вроде египетского Мухаммеда Али и деятелей турецкого Танзимата рвал и метал каждую пятницу. От всей души обличая в том, что «все они заодно с кафирами и скоро примут крест, а иные из них, возможно, уже втайне и приняли». То есть, еще раз, ничего принципиально нового. И тем не менее, именно его проповеди нашли отклик в сердцах кочевников Триполитании, а если точнее, ее запада – Киренаики.



Мы наш, мы новый мир построим!

Почему именно ас-Сенусси, а не кто-то другой, глупо и гадать. Всегда выигрывает один, а кто конкретно, так это, как говорят турки, «кисмет». То есть, Судьба. Которая с большой буквы. Но исследователи, в том числе, знаменитый знаток тонкостей ислама Карло Наллино, полагали, что именно его призывы наилучшим образом ложились на душу «людям песков». Нищим, храбрым, жаждущим чего-то лучшего и притом душами и телами впаянным в лабораторно чистую, как во времена Пророка, «эпоху варварства».

Идея государства-общины, которая в то же время община-государство, где все, кроме осененного благодатью верховного арбитра, равны и братья, упала в хорошо унавоженную почву. «Синтез решения повседневных бытовых проблем с мистикой, заботы о материальном благосостоянии с не меньшей заботой о моральном совершенствовании, законных наслаждений земной жизнью с подготовкой к жизни вечной и формирование мощной мусульманской державы для «священной войны» против неверных с добычей и обращением побежденных в рабов» привлекал сотни и тысячи неофитов. Так что, первые эмиссары, отправленные очередным «махди» щупать почву, времени зря не теряли.

Они ездили от оазиса к оазису, добрались до Феццана, и чем более дремучи, глухи и далеки от цивилизации, даже в специвически-сахарском понимании, местности, тем внимательнее их слушали и тем искренне просили остаться. И не только правоверные, но и «многобожники». Причем, не рядовые: в 1838-м в ряды сенуситов записался вместе со всем своим «царством» (отказы не принимались) царек маленького государства Вадаи, став с того времени султаном и «рукой махди» в тогда еще «бесхозных» землях южнее границ Киренаики.

После чего, с удовлетворением убедившись, что он таки прозрел наставления Всевышнего, покинул священную Мекку сам «махди», в 1843-м основал в киренских горах Белую Завию Эль-Бейда, а в 1856-м, когда влияние его уже не оспаривалось никем, и Большую Завию в богатом оазисе Джарабуб, - первый официальный идейно-политический центр тариката.

Впрочем, в 1859-м «махди» ушел к гуриям, а братство, - ведь благость передавалась по наследству, возглавил его сын Сейид аль-Махди, стоявший у руля более сорока лет, аж до 1902, и раскрутивший запущенное батюшкой колесо по-настоящему. С 1855 по 1888 сенуситы, прекрасно организованные, дисциплинированные и вооруженные, «просветили» десятки «черных» вождеств и «княжеств», - Эннеди, Тибести, Борку, Канеме, - став реальной политической властью, и чем успешнее шло «просвещение», тем глубже на юг сдвигался центр. В 1895-м из обжитого Джарабуба – в Куфру, поближе к озеру Чад, а в 1899-м и вовсе на берега озера, в Гуро.

Это уже было настоящее государство, правда «очень старого типа», ничем не отличавшегося от средневековых магрибских теократий. Превыше всего Коран и хадисы, сразу после них – наставник, который явился в мир, чтобы избавить людей от несправедливости и зла, чуть ниже наставника – «хауас» («особые»), самые близкие соратники и родственники, совет которых помогал лидеру, но ни в коем случае не мог с ним спорить. Еще совсем чуть-чуть ниже – «шейхи завий», вожди восьми племен, первыми признавших Сенуссийю, полновластно распоряжавшиеся жизнью и судьбой своих «хванов» (братьев), воинов-учеников, живших в завиях и выполнявших поручения наставников.

А все остальные – «мунтасибы» (примкнувшие). От них не требовалось ни знания канонов тариката, ни даже какого-то рвения в вере, но за нерадивость в «божьем труде» (обязательные отработки «на братство» по два дня во время сева и уборки урожая), невыплату налогов и уклониние от «добровольных пожертвований» натурой, деньгами или импортными товарами, карали терпил неукоснительно и строго.

Короче говоря, нормальный ранний феодализм с нормальной лестницей. От лордов к баронам, джентри и вольным йоменам, с огромным земельным фондом (200 тысяч гектаров лучшей земли Киренаики и Феццана). Но, правда, с магрибскими узорами в виде тысяч рабов, пахавших на строительстве крепостей, каналов и прочего, - и турецкому губернатору это никем не признанное, но и ни в чьем признании не нуждавшееся государство не подчинялось ни в коей мере. Разве что милостиво не мешало жить и за определенную долю от оборота не грабило, но охраняло караваны.

В остальном отношения были холодновато-корректны, типа «мы вас не трогаем, вы нас не трогаете», но все же враждебности к «людям халифа» Сейид аль-Махди, в отличие от покойного отца, не испытывал, подозрений тоже не имел, и контакты постепенно налаживались. В конце концов, вообще «нелюдью», само общение с которой оскверняет мусульманина, считались только европейцы, от которых нельзя было брать ничего, кроме оружия, да и то, следя, чтобы случайно не осквернить себя прикосновением, а рядовому сенуситу с «пришлыми кафирами» просто-напросто запрещалось разговаривать. Разве что насмешки ради, прежде чем зарезать.

А турки? Что ж, греховные, конечно, позор уммы, но все же мусульмане, значит, у них есть шанс, а в общении с ними нет ереси, и даже полезным вещам у них учиться не запрещается. Так что, с официальными властями, никакого вмешательства в свои дела не позволяя, сенуситы вели дела, позже перешедшие и в союз, даже с формальными признаками подчинения вроде славословий в молитвах султана, как верховного лидера уммы. Такую линию упорно вел Сейид аль-Махди, рассылая по завиям строжайшие указания вести себя хорошо и будучи по делам в Триполи, строго соблюдать османские законы.

Турки, со своей стороны, такой политикой опасного «как бы подданного» дорожили, не обостряли, не лезли, куда не надо: еще в 1856-м, при жизни основателя тариката, либеральный султан Абдул-Меджид I «даровал» сенуситам освобождение от налогов и право собирать «на их территории» (включая Бенгази и Джербу) подати в пользу братства. Правда, сами сенуситы, по своим канонам никаких монархов не признававшие, а дядю из Стамбула условно чтившие только как халифа правоверных, эти льготы называли «подарком Аллаха», но себя при этом признавали «конницей султана», а ничего большего власти Триполитании от них и не хотели; у властей были иные заботы.



Управляемая демократия

Как и все романтики-либералы XIX века, «Новые Османы» были фанатиками идеи, которую насаждали везде, где по их теоретическим выкладкам имелись хотя бы минимальные условия и возможность насаждать прогресс, не получив сдачи. В песках такой возможности не имелось, вот и не насаждали, зато в Триполи и вообще на восточном побережье развернулись вовсю. Не глядя даже, что жители эйялета, способные хотя бы как-то понять, о чем идет речь, составляли крохотное, на уровне погрешности меньшинство, в целом, до 2-3 тысяч душ, в самых «чистых кварталах», да и то условно.

Это считалось временными сложностями, которые можно преодолеть по ходу дела, - и разнообразные бирюльки вроде разделения властей, светского образования, судов «европейского образца», прессы, внедрялись упорно и настойчиво, на бумаге выглядя даже красиво, но по сути оставаясь косметикой. Даже с запретом Стамбула на «продажу и вывоз черных невольников» вышел облом: работорговцы просто не обратили на новеллу внимания, а стали, во избежание неприятностей, попросту обходить турецкие таможни, командовать которыми из Стамбула прислали излишне восторженную молодежь.

Так что, основным результатом отказа от (как писал Мидхат-паша) «этой позорной дикости» стал резкий рост цен на живой товар, которым продолжали торговать вовсю, не глядя на штраф и сроки за контрабанду. В районах же, сидевших под сенуситами, о таких глупостях никто даже не заикался, там все было, как исстари велось. А тем временем Танзимат, упершись в объективную реальность, ни к чему такому не готовую, выдохся, и когда в 1876-м в Стамбуле у руля встал Абдул-Хамид II, решивший «подморозить» расшатавшуюся в ходе социальных экспериментов империю, «господа Сахеля» приняли перемены с полным удовольствием.

Колесо шустро закрутилось назад. Новый султан полагал (возможно, в самом деле, искренне) «лучшим либералом Порты», но за либеральные речи, недавно еще весьма поощряемые свыше, теперь можно было угодить на нары, если вообще не попасть на нож «хулиганам». Вольнодумие, даже по меркам Триполитании, крайне не одобрялось, и вообще, эйялет, наконец, начал приносить центральным властям прямую пользу, как место, где быстро вымирали политические ссыльные всех ориентаций – армянские дашнаки, курдские пешмерга и нежные стамбульские образованцы. Опорой новых властей, как и вообще в Порте, сделались самые фанатичные улемы, «уличные муллы» и марабуты «братств», умевшие и, больше того, считавшие своим священным долгом науськивать дремучие предместья на все новое и непривычное.

Ранее тихо ворчавшие, они теперь выпускали пар: в Триполи регулярно громили редакции газет, сожгли обе светские школы и настолько запугали судей «нового образца», что те просто-напросто убежали в Стамбул. Зато с сенуситами Абдул-Хамид II нашел общий язык раз и навсегда. По его приказу губернатор Бенгази наладил связь с Сейидом аль-Махди, лично встретился с ним, на Босфоре открылось постпредство Сенусийи и даже завия, - правда, не снискавшая никакой популярности: если уж в Триполи сенуситов не любили, считая «сектантами и варварами», то в Стамбуле о них вообще слышать никто ничего не желал. Кроме Его Величества, имевшего на пусть и «дикарей», но воинственных, идейных и очень многочисленных, свои планы.

Честолюбивому Абдул-Хамиду, последнему абсолютному монарху Порты, очень не нравилось, что после серии англо-французских соглашений к 1899-му Порта окончательно потеряла Судан, зато Франция начала подъедать районы озера Чад, подбираясь к турецким владениям. А поскольку территории эти считали своими и фактически контролировали сенуситы, ни французов, ни кого угодно не боявшиеся, у Турции появился широчайший веер возможностей показать, что она, Иблис побери, не «больной человек Европы», но великая держава.

Продолжение следует.
Tags: африка, ликбез
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 4 comments