ЛВ (putnik1) wrote,
ЛВ
putnik1

Categories:

ПЕРЕВЕРНУТЫЙ ПОЛУМЕСЯЦ (9)



Продолжение. Начало здесь, здесь, здесь, здесь, здесь, здесь, здесь и здесь.




Жаркое лето  восемьдесят первого

В начале июля ситуация стала крайне проблемной. Мятежники давили на всех фронтах, уже не ограничиваясь защитой своих позиций, но переходя в наступление: в середине июля их конница двинулась на практически ничем не прикрытую (такого размаха событий никто не предполагал) столицу. Утром 10 июля разъезды бедуинов наделали шуму в элитных предместьях, а через неделю всего в 4 километрах от Туниса сосредоточилось не менее 5 тысяч пехоты и под тысячу всадников под зелеными и черно-оранжевыми знаменами.

Правда, французы успели укрепить периметр, сделав штурм заранее обреченным, но сам факт их пассивного сидения в осаде стимулировал присоединение к «колорадам» новых, пока еще наблюдавших, чья возьмет, племен, - и французское командование приняло решение хотя бы расширить зону контроля. Оставив огрызки бейской армии, на которую никаких надежд никто не возлагал, в лагерях, чтобы, по крайней мере, не ударили в спину, части Иностранного Легиона двумя колоннами по тысяче бойцов каждая и полным набором техники пошли вперед, имея приказ занять два важных стратегических пункта – Загуан и Хаммамет, потеряв которые, тунисцы теряли и всякую возможность угрожать столице.

Но не вышло. То есть, Загуан 26 августа все-таки пал, а вот на подступах к Хаммамету французы споткнулись, утратили темп и после трех дней упорных боев, понеся тяжелые потери, были принуждены отступать куда быстрее, чем это, как писали парижские СМИ, «позволяли гордость и приличия». Успех тунисцев был безусловен, «размышлявшие» племена приняли решение, а французы вновь занялись инженерными работами вокруг столицы протектората.

Параллельно, разумеется, попробовали и запустить пряник. По совету бывшего консула, а ныне министра-резидента Теодора Рустана, знавшего реалии Магриба, как свои пять пальцев, власти предложили противнику поговорить. И когда пришло согласие, направили к лидерам атакующих Тунис войск, Ахмеду бен Юсуфу и Али бен Амары, представительные делегации, включавшие, помимо чиновников бея, шейхов и улемов Алжира, настолько авторитетных, что их слово имело вес во всей Сахаре, от Триполи до Марокко.

Предложения были более чем щедры: указав на то, что создать Франции сложности можно, но победить тех, кого не победили ни Абд-аль-Кадир, ни Мукрани, нельзя, послы бея сообщили, что его высочество гарантирует лично вождям серьезные деньги и должности, их людям – полную амнистию, а их племенам – полный набор старых льгот плюс дополнительные. Что же касается веры, то все будет, как в Алжире, где никто никого не крестит насильно и духовенство имеет реальные привилегии.

Сомнений в том, что это не блеф, не было: исполнение обещаний представителей бея гарантировали французы, а серьезность гарантий подтверждали алжирские авторитеты. И тем не менее, ответ, доставленный посланниками, власти протектората обескуражил. Ни Ахмед бен Юсуф, ни Али бен Амары не скрывали, что в окончательную победу не верят, признавали, что деньги, льготы, должности и амнистия – это здорово, и не оспаривали, что в Алжире на ислам никто не посягает.

И тем не менее, никакие уговоры не помогли: оба полевых командира отказались, причем, общаясь с гостями порознь, сформулировали примерно в одних и тех же словах – дескать, объяснить не можем, но и сложить оружие не можем, потому что и мы, и наши люди воюем не за что-то, что можно съесть или потрогать, но за право остаться самими собой и уважать себя.

Естественно, столь нерациональное объяснение исключало любую сделку. В конце августа и в сентябре, когда на тропу войны вышли племена юго-запада, последние из тех, кто все еще размышлял, действия «колорадов» уже создали угрозу власти бея, - вернее, французов, - на 95% тунисской территории. А поскольку подкреплений из Европы все не было и не было, племена творили, что хотели, в конце концов, прорвав цепь блок-постов, - некоторые при этом вырезали поголовно, - и прорвались далеко в глубь «зоны контроля», а 30 сентября перерезав железную дорогу Тунис — Беджа и захватив железнодорожную станцию, персонал которой погиб в полном составе.

Еще через несколько дней конница Али бен Амары заняла отлично укрепленный городок Тестура, тем самым, вынудив слегка пришедшую было в себя армию бея «отступить очень далеко и быстро», а войска Ахмеда бен Юсуфа блокировала мощный гарнизон Кефа. И Парижу стало ясно, что полумерами не обойтись: события в Тунисе срывали эскалацию в Индокитае и не позволяли, как планировалось, готовить захват Мадагаскара. Нужно было гасить, срочно, в Тунис начали перебрасывать войска, собранные для дальних экспедиций, и  скоро количество штыков и сабель, находившихся в распоряжении властей, увеличилось вдвое, зашкалив за 50 тысяч обученных солдат.



Ogniem i mieczem

Такой силе «колорады» противостоять не могли. То есть, и могли, и противостояли, но перелом постепенно намечался. В начале сентября при поддержке флотской артиллерии, французам удалось, наконец, овладеть Хаммаметом, что означало прекращение блокады Суса. А значит, и снятие угрозы Тунису, из-под которого отряды бедуинов, больно покусавшись, ушли 10 октября, позволив французам создать плацдарм для перехода в генеральное наступление, задачей которого было взятие Кайруана, «морального центра» восстания, после чего все дальнейшее стало бы уже делом техники. И когда 17 октября наступление началось, - одновременно на трех направлениях, - сразу же стало ясно, что перелом наступил.

Повстанцы не бежали, они сражались за каждую скалу, за каждый куст, но остановить продвижение неприятеля к Кайруану просто не могли. Артиллерия, которой у французов было много, делала свое дело: атаки конницы Ахмеда бен Юсефа захлебывались одна за другой и даже своевременный приход на подмогу отрядов Али бен Амары, прикрывавших Кайруан с запада, ситуацию не исправили. 25 октября объединенные силы «колорадов» потерпели поражение, Али бен Амара, считавшийся неуязвимым, погиб, и его смерть настолько потрясла бойцов, что гарнизон хорошо укрепленной цитадели «сердца тунисского ислама» открыл Железные Ворота, почти не оказав сопротивления.

26 октября «неверные» вошли в крепость, еще никогда никому не сдававшуюся, а спустя два дня подошли подкрепления, жестко зачистившие весь священный город, - и генерал Этьенн, сопровождаемый десятком офицеров, на коне въехал сперва в Большую мечеть, а затем в «завию» (духовную семинарию) Сиди-Сахби, где его вороной опорожнился прямо в центре молельного зала. Это было впервые, и это было уникально: ни до, ни после, покоряя мусульманские государства и народы, - а покорили они немало, - французы не позволяли себе ничего подобного. Такое кощунство многих возмутило и в Тунисе, и в Алжире, и даже в Париже, откуда потребовали разъяснений. Однако когда месье Этьенн сообщил, что «действовал таким максимально грубым образом, чтобы показать местным фанатикам, что мы не остановимся ни перед чем, и для них же будет лучше, если они поймут, что могут погибнуть все, как можно скорее», пояснение приняли с пониманием.

Падение Кайруана для тунисцев стало страшным ударом. Согласно древнему пророчеству, любого, посмевшего осквернить Большую Мечеть, немедленно должна была поразить молния, но молния никого не поразила, и месье Этьенн был живее всех живых, а это озадачивало. К тому же французские кавалеристы, посланные «вырывать с корнем», действовали крайне жестоко, даже круче, чем при подавлении восстания Мукрани за десять лет до того. Они угоняли скот, сжигали имущество всех подряд, не спрашивая, кто против бея, а кто за, - а это озадачивало еще больше.

Руки опускались, люди начинали думать о семьях и о себе, и когда после тяжелейшего, почти непрерывного сражения 30 ноября – 17 декабря каратели «умиротворили» все побережье, включая владения Али бен Халифы, организованное сопротивление сошло на нет.  Часть разбитых, поредевших и дочиста разграбленных племен запросила мира, умоляя только о пощаде, однако сломавших было мало, - большинство, пусть и потерпев поражение, побежденным себя не считало.

Зеленые и черно-оранжевые знамена по-прежнему реяли над песками, в полном соответствии с решением последней «миады» повстанцев, постановившей ни при каких условиях не прекращать войну, в крайнем случае, отступив на юг, где европейцев сама природа бить будет, а если карта вовсе уж не ляжет, уйти в Триполитанию, «под благородную опеку султана и халифа правоверных». Но пока до такой крайности еще не дошло, а Крайний Юг, - то есть, засушливо-песчаный Сахель, где и бедуинам не всегда бывало легко, - в самом деле, поумерил галльский кураж.

Здесь отступившим удалось перевести дух, собраться с силами, а когда к ним, на что они очень надеялись, подошли ополчения южан, да еще и донеслись слухи о каком-то Араби-паше, прогнавшем европейцев из Египта, - об этом подробнее в «египетском» цикле, - показалось даже, что судьбу получится переломить в свою пользу. Начиная с первых чисел февраля 1882 небольшие партии «колорадов» начали прорываться на север.

Успех каждой вдохновлял десяток других, а успехов, хотя и мелких, было много. Повстанцы прекрасно знали и умели использовать нюансы местности, им помогало население, а французы, раз за разом терявшие их след, называли их «невидимками». Неуловимые и невероятно мобильные, они, словно с неба падая в разных районах центра страны, громили станции Франко-Африканского общества, жгли постройки, грабили амбары, а вслед за тем пропадали неизвестно куда, - и власти бесились.

«Очередные инциденты на прошлой неделе, — доносил 16 марта в Алжир и. о. министра-резидента, — показывают, что рапорты о подавлении бунта, мягко говоря, искажают истину. Военные хотят выглядеть браво, но я всерьез боюсь, как бы эти частичные неудобства не предвещали новый всеобщий мятеж. Чтобы его предупредить, надо сегодня же, если не догадались вчера, со всей энергией приступить к самым широким репрессиям. В случае отказа, прошу принять мою отставку».

Отказа не случилось, ответ пришел в стиле «Все, что сделает предъявитель сего, сделано на благо Франции и с моего ведома». В конце марта, французы начали операцию «Прачечная». Две мобильные колонны, усиленные отрядами лояльных алжирских бедуинов, двинулись на юг, получив разрешение на «применение любых мер, кроме милосердия», и уже 2 апреля был занят Меденин, крупнейший оазис тунисского Сахеля. За колоннами, пишет очевидец, «не оставалось зеленого, только красное и намного больше черного»: каратели жгли всё, вплоть до колыбелек, угоняли и убивали скот, вытаптывали на корню посевы, вырубали оливы и финиковые рощи, заваливали падалью колодцы, и самое главное, брали под контроль «ксуры», хранилища летних запасов воды.

Для южан, а тем паче, для всех остальных, к специфике Сахеля не приспособленных вовсе, это означало смерть, и смерть мучительную, - так что, с приходом сезона песчаных бурь, повстанцы начали сдаваться. Люд попроще, в основном, крестьяне и племена «второго класса», просил прощения и получил его, отделавшись штрафами, а вот «вольные», гордые и упрямые, перейдя турецкую границу, потянулись на восток, в Триполитанию.



Печеньки из Парижа

Угли, конечно, тлели еще долго. Все лето и всю осень «партии» по 500, а то и 1000 сабель, прорываясь сквозь цепь блок-постов, ходили в глубокие, аж до Туниса, рейды, и только к Рождеству изрядно обезлюдевшая страна «оценила прелести мира». Всего, по французским данным, ушло около 140 тысяч душ, 1/7 населения протектората, хотя турки приняли их очень благожелательно, жизнь на чужбине оказалась не сладкой. Убогая и нищая «глубинная» Триполитания просто не могла прокормить массу голодных. Начались раздоры с местными, потом между собой, и жизнь стала вообще Джехеннемом.

Понемногу беженцы начались возвращаться, благо, французы позволяли. К 1885-му «принесли извинения бею» более 110 тысяч, то есть, абсолютное большинство, - а в декабре 1885 вернулся и «самый главный», но не Али бен Халифа, умерший 14 ноября 1884, а его сын и преемник Рашид. Мелкие пограничные стычки с самыми непримиримыми затянулись до 1888, но это уже шло в разделе криминальной хроники, не мешая la belle France строить дивный новый мир, юридической основой которого стала «конвенция Ла-Марс», подписанная новым, согласным на любые позы беем Мидхатом 8 июня 1883.

«Горячую просьбу» бея о замене «режима временной оккупации» на «режим дружественного присутствия, не ограниченный во времени», Париж благосклонно удовлетворил, а чтобы все было красиво, в первой же статье говорилось: «С целью облегчить французскому правительству осуществление протектората Его Высочество бей обязуется приступить к осуществлению административных, юридических и финансовых реформ, которые французское правительство сочтет полезными и предложит».

Сказано - сделано. Сразу после подписяния,  французское правительство сочло полезным и предложило уступить Франции, помимо «внешнего суверенитета» и суверенитет «внутренний», то есть, право самостоятельно осуществлять власть на территории страны, и Тунис, формально независимый (по букве конвенции бей обязался всего лишь «консультироваться с представителями державы-покровительницы»), стал придатком Французского Алжира.

По мнению «державы-покровительницы», - на эту тему почти 70 лет изощрялась пресса, - это было очень хорошо и полезно, в первую очередь, для самих тунисцев. И в чем-то таки да. Французы выкупили долги бея, наладили финансовую систему, внедрили гражданские права, как в Европе, построили заводы, верфи, фабрики, начали разработку руд. И все бы хорошо, но вся эта роскошь, в сущности, ориентировалась только на колонистов, хлынувших в протекторат потоком, - вскоре их стало почти 8% от всего населения, - благо лучшие земли побережья (Сахель не интересовал никого), конфискованные у мятежников, передавались им почти даром.

И всеми правами и привилегиями, вплоть до выборов в Консультативную Ассамблею, - такой себе квази-парламент при его высочестве, - пользовались почти исключительно они, основная же часть «местных» тянула лямку, подчас (в глубинке) даже не зная, что над беем тоже есть власть. Но, правда, «достойных людей», сделавших все, чтобы Тунис пришел в тихую гавань демократии, новые владельцы страны не забыли. Официально утвержденная «La politique des grandes families», - «Политика для великих семей», - полностью уравняла мамлюков, вождей «вольных» племен и марабутов с европейцами. Как сословие, власть они потеряли, но на личностном уровне не потеряли ничего: им оставили виллы, дворцы и поместья, позволили делать карьеру в армии и в аппарате, а духовенству предоставили массу льгот, льстя и всячески приручая.

«Очень быстро и почти без исключений, - писал Жак Пеллегрэн, - великие семьи Туниса срослись с протекторатом и служили ему с той же, если не большей преданностью, с какой они служили бейскому режиму. Однажды, за партией в биллиард, я позволил себе спросить месье Абдуррахмана, почтенного седовласого мамлюка, министра и столпа высшего общества, не сожалеет ли он об утраченной независимости. Вопрос мой был воспринят с удивлением. “Ах, mon amis, - ответил сей патриарх, поняв, что я не шучу, - как же Вы можете об этом спрашивать? Независимость – что это такое? Это всего лишь игрушка, совершенно излишняя для тех, кто не может ее себе позволить. Нет-нет, положительно никакой независимости! Все, что мне нужно, это уважение, высокий пост, достаток и сознание, что чернь есть кому обуздать”».

Продолжение следует.
Tags: африка, ликбез
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 2 comments