ЛВ (putnik1) wrote,
ЛВ
putnik1

Categories:

ПЕРЕВЕРНУТЫЙ ПОЛУМЕСЯЦ (8)



Продолжение. Начало здесь, здесь, здесь, здесь, здесь, здесь и здесь.




Generation P

В том, что новый премьер, Мухаммед Хазнадар, 67 лет (глубокая старость по тем временам и местам)  от роду, вечно на третьих ролях, очень послушный рамолик, фигура временная, все, кто хотя бы минимально следил за интригой, понимали, а прочим пресса разъясняла. По сути, от него требовалось одно:  разгромить  все, что построил Хайраддин, и когда кадры, подобранные генералом, были уволены, реформы отменены, осужденные жулики и воры рангом пониже выпущены, а рангом повыше начали возвращаться в Тунис, консулы, сказав старику спасибо, сообщили бею, что теперь он может назначить главой правительства кого сам пожелает. И бей пожелал Мустафу бен Исмаила.

Впрочем, этого молодого человека, подобранного еще подростком «одним тунисским офицером на набережной Ла Гулетты, где едва перебивался, собирая окурки» и подрабатывая проститутом, его высочество всегда желал. Ибо по всем откликам, парень был «так бесподобно красив, что сам Адриан, увидев его, изгнал бы из дворца Антиноя», а Мухаммед ас-Садок, даром, что многодетный, был на задок чрезвычайно слаб. В связи с чем, поселил «своего Адониса» в смежных покоях, на первых порах даже прерывая заседания кабинета, чтобы уединиться с ним, выдал за него дочь, тем самым породнив с династией, дал чин генерала и, наконец, 23 июня 1878 года назначил премьер-министром, хотя тот ни читать, ни писать не умел, бумаг боялся, а на заседаниях кабинета предпочитал курить гашиш.

Такой кадровый ход консулы весьма одобрили, в парижской прессе появились статьи о «молодом динамичном политике из самой глубины народных масс, ярком представителе нового поколения национальной элиты, способного внести струю свежего воздуха в затхлые коридоры Бардоского дворца», к новому премьеру приставили «компетентных политических советников», - ливанца с французским «протеже» и двух мальтийцев с британскими, и…

Очень скоро жители Туниса поняли, что Мустафа Хазнадар, если вдуматься, был честнейшим, яро радевшим за судьбу страны руководителем, а сам он, сидя на вилле под Марселем, печатал в тунисских газетах злорадные колонки в жанре «Получи и распишись». Коррупция, при Хайраддине загнанная в подполье, а в эпоху Мустафы-паши хотя бы ранжированная, стала нормой жизни, профессии сводника и сутенера – завидными (старые знакомцы премьер-министра получили высокие придворные должности и посты в министерствах), попилы и откаты стали настолько прозой жизни, что открыто закладывались в финансовую отчетность.

Слабые попытки самых отчаянных придворных сообщить бею о происходящем наталкивались на «добродушную улыбку и просьбу не придавать значения шалостям талантливого мальчика, который скоро перебесится и будет приносить стране пользу», зато борьба между креатурами англичан, французов , итальянцев и (понемножку) всех остальных в Доме Правительства временами переходила в драки, поножовщину, а пару раз и в перестрелку: отстаивая интересы боссов в тендерах на железнодорожные концессии, портовые привилегии, рудники и плантации, министры, директора департаментов и прочий чиновный люди, шли на любые жертвы.

Впрочем, всех подавляла Франция, «особые права» которой на высшем уровне никто не оспаривал. «С этого времени, — писал Хайраддин в мемуарах, — консул Франции стал всемогущ; бей услужливо смотрел ему в рот, Мустафа бен Исмаил и его проходимцы бежали к нему за указаниями по любому повод, а если он сам чего-либо просил, просьба исполнялась в тот же миг, с женской суетливостью». И за всем этим всем было как-то недосуг обратить внимание хотя бы на то, что в южных областях началась форменная война между племенами, не говоря уж о том, что платить налоги бедуины вообще не собирались.

В принципе, яблочко можно было даже не срывать, а просто подставить руку, - лодка не просто качалась, она тонула, - и на Берлинском конгрессе 1878, когда из уст главы французской делегации прозвучало, что, дескать, есть, мол, у Парижа некие планы, лорд Солсбери, как вспоминал Бисмарк, понятливо прищурившись, ответил: «Ах, этот Тунис! Берите Тунис, если хотите. Не так ли, граф?», - на что железный канцлер, пожав плечами, изобразил Ja.

Так и обтерли. Встала на дыбы только  Италия, тоже считавшая себя полноправным членом клуба, алчущая колоний и вложившая в Тунис немалые деньги, но гордым потомкам древних римлян с британской учтивостью, галльским шармом и тевтонской однозначностью дали понять, что когда надо будет, их спросят, -   и взбешенные пиноккио, оставшись без «компенсаций», ринулись ставить подножки Франции. Серия интриг и подстав затянулась на целых полтора года, однако в конечном итоге итальянцы добились только того, чтобы Париж, которому это надоело, решил не ждать 1885, на который было намечено, а решать тунисский вопрос срочно.



Вопрос принципа

Оставалось только найти предлог, но предлог и искать не надо было: на прозрачном алжиро-тунисском кордоне, через который туда-сюда сновали кочевники, возя вековечную контрабанду, постоянно что-то происходило. Так что, когда 30—31 марта 1881 французские пограничники вступили в бой с племенем хрумиров и сведения об инциденте, да еще с тремя «двухсотыми», дошли до Парижа, радость была безмерна.

Естественно, французские СМИ хором взвыли про «варварское нападение диких хрумиров на африканскую Францию, предотвратить которое неэффективное, коррумпированное правительство бея не смогло». Естественно, европейская Франция немедленно предъявило Тунису ноту, известив о своем «праве и намерении оказать помощь правительству бея в деле восстановления порядка». Естественно, Палата депутатов тут же вотировала столько денег на «помощь Тунису», сколько попросили военные. И естественно, на границе с Тунисом началась концентрация французских войск. А протест бея Мухаммеда ас-Садока, 7 апреля нахально заявившего, что никакой помощи не надо, а вступление французских войск на его территорию «явится покушением на суверенитет Туниса, а также на интересы иностранцев, в частности на сюзеренитет Османской империи», остался не только без ответа, но и без внимания.

Бей, понимая, что вот-вот восточная сказка кончитая, стелился ковриком, протестовал, соглашался на любые уступки «при посредничестве держав» и клялся всем святым, от Корана до памяти отца, что «друга, вернее Туниса, у моей любимой Франции никогда не будет», но его метания всем были до лампочки. Англия и Рейх определились, и в такой ситуации ни интриги Италии, ни хмурая мина Турции, ни готовность Испании и России, если что, высказаться за Тунис, уже никакой роли не играла. 24 апреля 1881 французские войска перешли границу, поставив бея и его премьера перед нелегким выбором: сдаться сразу или все-таки помучиться.

Впрочем, во дворце Бардо, резиденции монарха, на эту тему даже не рассуждали; по воспоминаниям Сержа де Бойя, главу правительства, в основном, интересовало, какой ковер, - из Марокко или отечественный, - будет лучше смотреться в зале, где подпишут капитуляцию. Поэтому, не имея приказа, армия, сосредоточенная в лагерях Меджерды, не сделала ни единого выстрела. Да и будь приказ, вряд ли бы сделала: генералам, назначенным главой правительства, не верил никто, их в глаза называли (не знаю, как по арабски) «жопниками», да и в бея никто не верил, так что солдаты массами расходились по домами или, если хотели драться с «неверными», с оружием в руках уходили в горы.

Зная все это от лазутчиков, французы на регулярную армию не оглядывались: их тревожила только беспокойная Хрумирия,  поэтому двинулись, в первую очередь, туда и к 28 апреля, захватив основные поселки, отрезали мятежные области от центральных районов. Правда, начался сезон дождей, дороги размокли, продвигаться стало сложнее, и французское командование приняло решение прежде всего поставить точку над самым главным i: 1 мая в Бизерте высадился 8-тысячный десант, форсированным маршем двинувшийся на столицу, а спустя 11 дней, в аристократическом предместье Мануба, генерал Бреар вручил консулу Теодору Рустану готовый текст франко-тунисского договора, после чего консул, генерал и два эскадрона кавалерии, прибыв в Бардо, предложили бею подписать «умеренные и корректные пункты».

Предварительно даже зачитав вслух: (1) отказ от «внешнего суверенитета», то есть,  от права на внешнюю политику, возлагаемого отныне на «министра-резидента Франции», и (2) «временная оккупация» Туниса до момента, когда «высокие договоривающиеся стороны придут к обоюдному соглашению, что местная администрация способна гарантировать поддержание порядка». Со своей стороны, Франция гарантировала помощь против «всякой внешней и внутренней опасности, которая могла бы угрожать личности или династии Его Высочества».

Все это было сообщено предельно вежливо, с поклонами и без малейшей угрозы. Его Высочеству дали даже шесть часов на размышление. Но появление вместе с эскадронами эмира Тайеба, младшего брата бея, много лет жившего в политической эмиграции, вкупе с обмолвкой генерала, невзначай сообщившего, что «сохранение  у власти лично месье Мухаммеда ас-Садока для Франции не является принципиальным моментом» к сколько-то долгим размышлениям не располагало. Всего через час бей, для которого этот аспект был принципиальнее некуда, сообщил, что, доверяя благородству Французской Республики, готов подписать. И подписал.



Колорады

«В те дни я убедился, что мой народ достоин восхищения», - писал Хайраддин, - вполне справедливо. Первые же сообщения о смысле Бардоского Акта вызвали в стране совершенно одинаковую реакцию. Бея, ранее тихо презираемого, возненавидели, вся столица повязала черно-оранжевые ленты, в янычарские времена означавшие отказ в повиновении недостойной власти.  В поддержку главы государства, напирая на  «зато спас страну от войны» выступила только верхушка духовенства, сидевшая на льготах и дотациях, да еще мамлюкская элита, считавшая, что «французы – не самое худшее зло» и вообще предлагавшая переживать трудности по мере поступления.

Все остальные, - и «базар», и «улица», и «дворцы», - открыто говорили, что Мухаммед ас-Садок продал Тунис, что в правительстве нет ни одного патриота, только уроды, «жопники» и предатели, которых на кол пора, что в таких ситуациях, которая нагрянула, не считаться с мнение народа означает встать против народа, - и все, как один, включая «просвещенных людей», публично высказались в поддержку южных марабутов, требовавших (а в ряде регионов уже и успевших) начать джихад.

И поехало. Кполыхавшей вовсю Хрумирии присоединились племена севера, юга, центра, в их ополчения сотнями вливались солдаты и офицеры отказавшейся сложить оружие армии. К 17 июня в стране южнее, восточнее и западнее столицы не осталось ни одного неспиленного телеграфного столба, ни одного уцелевшего блок-поста, а в конце месяца во власти мятежников оказались почти все города Туниса; губернаторов выгнали, над управами подняли зеленые и черно-оранжевые флаги, иностранцы и «протеже» в панике бежали кто куда.

Однако, как и в 1864-м, события развивались стихийно: единого центра не было, а выдвинувшийся в лидеры Али бен Халифа, — 79-летний каид Габеса и Сфакса, шейх крупного племени, - реально держал в руках только свой округ, считаясь формальным лидером всех восставших лишь потому, что умело распускал слухи о связях со Стамбулом, откуда обязательно пришлют подмогу.Тем не менее, в его ставке, - в селении Махарес, - быстро сформировалась крупная, вполне боеспособная армия, его (в основном за возраст и мудрость) признали «самым главным» десятки племен, а в «дружественный союз» с ним вступили вожди всего Юго-Запада, от Кайруана до алжирской границы.

Вполне грозная сила, которую французы сразу же определили, как «более чем серьезный фактор». И все же,   Али бен Халифа, принимавший участие в войне 1864, сознавал, что тогда погубило успешно стартовавшую инициативу масс, и делал все, чтобы не повторить ошибок «народного бея», рассылая всем подряд письма с обоснованием необходимости единства. Аргументы у него были: на глазах у всех, исступленно сражаясь в изоляции, гибли хрумиры, которых со 2 мая 1881 медленно и методично пережевывал, а после месяца тяжелейших позиционных боев и пережевал Иностранный Легион. Ни доблесть, ни воинские навыки не помогли: 27 мая сопротивление «Четырех Долин» прекратилось и хрумиры, получив обещание, что репрессий не будет, сдали оружие.

Такой исход сам по себе стал аргументом, дополнять который словесными уговорами не следовало: с 15 по 20 июня в том же священном городе Кайруан, где когда-то безуспешно уговаривал племена объединяться «народный бей», состоялся очередной «миад», - Великий Хурал, - однако с тем же результатом. Не споря с тем, что без единства всем будет худо, шейхи, каждый из которых считал пупом земли именно себя, сумели договориться только о  координации действий, постановив, что признают Али бен Халифа «раисом», когда прибудут войска Порты и привезут с собой официальный султанский фирман.

Тем не менее, и такой куцый результат помог как-то организоваться, однако в середине августа, когда шейхи опять съехались поговорить, кончилось тем же, даже хуже, поскольку многие ехидно спрашивали: где же обещанные турки? – а представителям «самого главного», сознававшим, в какой сложной ситуации оказались, оставалось только молчать и делать вид, что не слышат.

Продолжение следует.
Tags: африка, ликбез
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 3 comments