ЛВ (putnik1) wrote,
ЛВ
putnik1

Categories:

ПЕРЕВЕРНУТЫЙ ПОЛУМЕСЯЦ (7)



Продолжение. Начало здесь, здесь, здесь, здесь, здесь и здесь.




Партнерство требует жертв

Устранение с политической арены «младотунисцев», допущенных к рулю и тотчас показавшими беспочвенность своих прожектов, и «традиционалистов», казалось бы, потрясших основы, но слившихся удивительно легко, случившиеся практически одновременно, позволяют некоторым исследователям высказывать предположение о «комбинации» Хазнадара, красивой двухходовкой выбившего из всю оппозицию.

Так ли это? Не специалист, поэтому утверждать не рискну. Но вот в чем сомнений нет, так это в том, что традиционный курс Мустафы-паши на максимальный слив Туниса «партнерам» с этого момента ускорился и углубился. В том же 1865-м Франция выписала «африканским друзьям» новый займ, полностью ушедший на погашение процентов, а в мае 1866 правительство заявило о банкротстве. Как при Ахмед-бее, прекратились выплаты жалованья, облигации опустились в цене ниже превратились бумаги, на которой они были напечатаны, дыры затыкались разве что случайными займами у мелких банков, ставивших чудовищные условия и берущих невероятные залоги.

При этом четко прослеживалась любопытная тенденция: оформив кредит у французов, премьер-министр без видимой нужды тут же брал новые, у итальянцев и англичан. В результате в 1868-му государственный долг Туниса перевалил за 150 миллионов франков при общем ежегодном доходе примерно в 13 миллионов, и тогда Хазнадар сделал шаг, вошедший в историю мирового кредитования, как «досадная ошибка».

Подписав с итальянцами и англичанами секретный протокол о новых займах, он передал им в обеспечение доходную собственность, уже уступленную французским банкам, а потом, пригласив на беседу французского консула и предложив просмотреть черновик письма Наполеону III, «случайно» передал дипломату папку с протоколами о займах. И более того, когда изумленный консул спросил, можно ли скопировать, «случайно» не стал возражать.

Как пишет Поль Лярош, «этот поступок или не имеет никаких разумных объяснений, или объясняется очень легко, но, в любом случае, что бы ни говорил позже Хайраддин, никаких документальных доказательств личного интереса премьер-министра по сей день не обнаружено», и это правда. Об этом и сейчас ничего не известно.

К слову сказать, в этом сюжете многое по сей день неясно. Например, чистой воды детектив со странным, раз и навсегда исчезновением некоего Махмуда Лулу, близкого к премьеру чиновника-албанца, курировавшего получение займов: он отправился кататься на яхте, зачем-то прихватив с собой всю бухгалтерию  по последним займам, и пропал бесследно, вместе с документами и двумя матросами, после чего выяснилось, что счета пусты.

В итоге грянул знатный финансово-политический скандал, завершившийся тем, чем только и мог завершиться. Как и в Египте (подробности в «египетском» цикле) державы поставил вопрос о внешнем контроле, и 5 июля 1869 бей, услышав от Мустафы-паши, что иного варианта нет, подписал декрет об учреждении Международной финансовой комиссии, с этого момента получившей полный контроль над египетскими финансами, а председателем ее, по ходатайству Стамбула, стал, вернувшись из эмиграции, уже известный нам генерал Хайраддин. С этого момента, Тунис, формально оставаясь независимым, стал независимым только формально. По крайней мере, до решения вопроса с долгами, но все понимали, что решить этот вопрос уже невозможно.

Экономика в Тунисе фактически кончилась. Армия разбегалась, чиновники кормились мелкой торговлей и поденными работами, рынок опустел, а жестокая засуха, голод и эпилемия холеры окончательно парализовали все, что еще хоть как-то бултыхалось. «Обширные пространства, — отмечает Ганьяж. — не обрабатывались, зарастали кустарником, где паслись кое-какие тощие стада, владельцы которых считали себя счастливцами и, вооружившись топорами, охраняли своих коз денно и нощно». Тысячи людей бежали из деревень, занимались кражами и разбоем, уважаемые мусульманки с позволения отцов и мужей осваивали в портах премудрости проституции.

Возможно, определение «Тунис стал не более чем обширной пустыней», данное Хайраддином, не вполне соответствует истине, - генерал, ненавидевший Хазнадара, все же преувеличивал (ведь кто-то в стране все-таки жил), и все же численность населения всего за четыре года сократилсь почти втрое и составляла всего около 900 тысяч душ. Короче говоря, кредиторы отбивали свое, руководство получало долю, а вообще все было хуже некуда и перспективы не просматривались, но тут Тунису предложили работу…



Стратегический ресурс

Мнение специалистов, склонных полагать, что «досадная ошибка» Хазнадара была частью парижской интриги, нацеленной на превращения Туниса, и так повязанного по рукам и ногам, в официальную колонию Франции, не лишено оснований, - но только Аллах знает пути. Именно в это время Парижу стало не до того. Обострение отношений с Пруссией, а затем и война, завершившаяся седанским позором, ослабило удавку на шее Туниса, а потом у Франции, уже не Империи, возникли серьезные сложности в Алжире.

В принципе, французы там не зверствовали, города побережья развивались, многие «туземцы» вполне сознательно сотрудничали с новыми хозяевами, - но к «людям песков» это не относилось. Потерявшие исконные привилегии племена, особенно, на востоке колонии, волновались постоянно, а война в Европе еще и подлила масла: пошли слухи о принудительном наборе алжирцев в действующую армию, о выплате репараций за счет племен, о предстоящем заселении колонии беженцами из Эльзаса и Лотарингии.

И все это весьма умело оборачивали себе на пользу марабуты салафитского тариката Рахманийя, контролировавшего 250 арабских и берберских племен Орана, стремившиеся во что бы то ни стало «сбросить неверных в море». Раньше мечтать об этом было опасно, но теперь мудрым старцам показалось, что время пришло, и сам верховный наставник, слепой и парализованный шейх Хаддад, переносимый на носилках из селения в селение, горячо агитировал за джихад во имя построения очередного ИГ.

В начале 1871 весь восток Алжира был усеян «шартийя» - ячейками, ведущими «очень малую войну». Подпольщики следили, соответствуют ли нормам шариата действия присяжных каидов и кади, конфисковывали имущество у тех, кого считали «мунафиками», в особых случаях, судили и казнили. Тайные склады ломились от оружия. Нашелся и подходящий военный лидер – некто Мухаммед Мукрани, отпрыск старинного рода, популярный в массах, поскольку не задирал нос и всегда стоял за справедливость, помогая беднякам в тяжелые годы.

Ему верили, и когда 15 марта шейх Хаддад дал отмашку и Мукрани поднял знамя джихада, «Хизбалла» мгновенно оборосла тысячами добровольцев, так что, уже через две недели все французкие гарнизоны оказались в блокаде, после чего огонь перекинулся на юг и в центр. Не поддержали мятеж лишь племена Запада, получив из Дамаска специальную просьбу Абд-аль-Кадира. А европейские колонисты, которым удалось добраться до городов, рассказывали вещи столь жуткие, что французские войска получили официальный приказ «ответить на варварскую, вопреки всем нормам гуманности, цивилизации, ислама и христианства систему ведения войны так сурово, чтобы даже правнуки наказанных содрогались от ужаса».

Однако прежде чем наказывать, нужно было устоять, а войск было очень мало, - и тут, балансируя на грани паники (и было отчего) алжирские власти вспомнили о Тунисе. Там, конечно, все было очень плохо, но все же имелось около 20 тысяч обученных солдат, там обитали воинственные племена, и все они хотели есть, - а бей и Хазнадар готовы были помочь, но, конечно, не даром. Им, сознающим, какой шанс выпал, хотелось многого: реструктуризации долгов, например, и  беспроцентных, а лучше безвозвратных кредитов , и гарантий Франции в переговорах с другими кредиторами, в связи с чем, переговоры шли на грани вежливого шантажа. Однако французы, даром что увязли в  в войне с Коммуной, объяснили еще раз: нужны солдаты, солдат будем кормить и платить жалованье, об остальном подумаем, а если будете дуть щеки, пеняйте на себя.

Следует признать:  Мустафа Хазнадар все понял, сдулся и проявил чудеса распорядительности. Буквально за неделю армия была воссоздана, - узнав, что намечаются харч и какие-никакие деньги,  дезертиры помчались обратно в казармы, в связи с чем, бандитов стало намного меньше, а из песков галопом прилетели ополчения. Так что уже в середине апреля тунисцы, ударив с тыла, повисли на плечах уже нацелившихся на Константину и Алжир повстанцев, мешая им развивать наступление и позволяя французам укреплять позиции.

Нельзя сказать, что они проявили себя блестяще, наоборот, в стычках и сражениях их как раз били, но за упорство полагалась премия,  и на борьбу с голодными и злыми тунисцами Мукрани пришлось перебросить более половины наличных сил,  после чего наступление его войск захлебнулось и все успехи первого этапа войны сошли на нет. А после гибели  главкома (он пал в бою с франко-тунисским отрядом 5 мая) и  прибытия из метрополии, где с Коммуной наконец-то покончили, подкреплений, перелом стал очевиден. К июлю основные силы повстанцев были разбиты, марабуты Рахманийя, в том числе, и дедушка Хаддад, попали в плен, и хотя Ахмед  Бу Мезраг, брат  Мукрани затянул герилью  аж до января, это уже была агония, хотя и очень громкая.

И до последнего дня, - то есть, до 20 января 1872, когда французы схватили Бу Мезрага,  рядом с ними были тунисцы, сражавшиеся не очень умело, но очень отважно: «Многие из нас, - пишет майор Шарль Бюжо, - обязаны им жизнью, и они славные парни, хотя и то правда, что их отвагу подкармливает разрешение присваивать все, что приглянется в мятежных селениях». Впрочем, это уже детали. Главное, что дотации за участие в войне, не говоря уж о горах добра, привезенных фронтовиками домой, на какое-то время  смягчили казавшуюся совсем безысходной ситуацию в Тунисе.



Бодался теленок с дубом

Вмешательство в алжирский конфликт окупило себя: Франция кое-что простила и кое о чем слегка походатайствовала. И тем не менее, судьба Хазнадара была решена. Созданная по инициативе Хайраддина и ходатайству Стамбула ревизионная комиссия вскрыла далеко не все, - архивы оказались изрядно подчищены, - но и того, что выяснилось, с головой хватало на процесс и пяток смертных приговоров по десятку статей. На чем и настаивал Хайраддин.

Однако не вышло. Мустафа-паша знал слишком многое и слишком о многих, чтобы заинтересованные лица допустили слушания. За «старого джентльмена, посвятившего всю жизнь трудам на благо Туниса и цивилизации» горой, призывая к «во имя гуманизма и лучшего, что есть в человеке, не верить клевете», встали парижские журналисты, лондонские парламентарии, римские министры, прусские банкиры и прочая, прочая, прочая, вплоть до Ассоциации корабелов Греции, - поэтому, в конце концов, на виселицу пошел некий Умар Тикейри, секретарь кабинета министров, объявленный виновником всех преступлений режима, а месье Хазнадар, собрав вещи, убыл на виллу в Марсель.

И тем не менее, сама отставка его, без положенного ордена и объятий бея, зато с повальным бегством из страны подельников рухнувшего дуба «приобрела характер настоящей революции», тем паче, что к власти на волне всеобщих ожиданий вернулись либералы-«младотунисцы» во главе с Хайраддином, имевшим до эмиграции репутацию человека, «безупречность которого неопорима», и ничуть ее не растерявшим.

Правда, за семь лет добровольного изгнания генерал изрядно изменился и растерял иллюзии. Он больше не грезил о «правах человека и гражданина», более того, удивил креативный класс категорическим отказом восстановить конституцию, за которую когда-то так страстно боролся. Теперь он полагал, что «для подлинно конституционного правопорядка нужны были по крайней мере две вещи: достаточно просвещенный правитель и достаточно просвещенный народ, которые понимали бы новые законы и выражали готовность действовать в соответствии с ними».

Если же, пояснял он, нет ни того, ни другого, а у нас в Тунисе ни того, ни другого нет, даже самая хорошая конституция, «напиши ее хоть сам месье Гюго», остается «салфеткой». А следовательно, подводил итог новый премьер, следует, «не пытаясь поймать Луну, решать посильные задачи», в первую очередь, для начала, построив хотя бы реальный просвещенный абсолютизм, где законы работают, а чиновники не превращают власть в кормушку. Хотя бы как в Турции, где Мидхату-паше, пусть со скрипом, но что-то же удается.

В общем-то, здраво. Без захлестов. И кое-что даже начало получаться. В самый короткий срок Хайраддин почистил аппарат, набрав туда образованных юношей со взором горящим, отменил продажу должностей, полностью перетрахал налоговую службу и даже заставил работать относительно честно местные управы. Как-то упорядочил и непростые отношения между помещиками и их пеонами, не посягая на святое, но точно определив соответствующим законом взаимные права и обязанности. Списал недоимки и начал раздавать в льготную аренду государственные имения. И в результате, к удивлению очень многих, сумел не только оживить торговлю, промышленность и почти мертвое сельское хозяйство, но и, не прибегая к займам, своими силами восстановить финансовую стабильность Туниса.

Вот только логическое развитие данной программы вело генерала к конфликту с иностранцами. Притом, что на их привилегии он, все понимая, не посягал, даже намек на замысел как-то ограничить режим «протекций», хоть сколько-то уравняв в правах местных и «понаехавших», а тем паче, попытка обсудить с консулами возможность хотя бы временного повышения пошлин на импорт, была встречена державами в штыки, - если раньше Хайраддина рассматривали, как либеральную, исповедующую «европейские ценности» альтернативу Хазнадару, то теперь в дипломатических депешах речь шла об «опасном авантюристе, склонном к анархическим экспериментам, угрожающим священным принципам свободы», и консулы умело настраивали против премьер-министра бея, разъясняя ему, что генерал, «нахватавшийся в Турции опасных идей», подумывает о республике. Это, конечно, был абсурд, но спьяну Мухаммед ас-Садок мог поверить решительно во что угодно, а трезв он бывал нечасто.

Безусловно, копать под премьера с его огромной популярностью было сложно, но капля камень точит, и сознавая это, Хайраддин сделал шаг, после которого ни о каком компромиссе с Европой не могло быть и речи. Исходя из формулы «вассалитет Туниса — гарантия его независимости», генерал поднял скользкий вопрос об отношениях Туниса с Портой, частью которой он, пусть чисто формально, но был. Иное дело, что как бы понарошку, и в самом Стамбуле давно уже согласились, что раз с воза упало, то пропало, но это уже было делом юристов, а юристы у премьера подобрались хорошие, и Хайраддину удалось выправить в Порте фирман, подтверждающий, что его страна по-прежнему входит в состав Османской империи. Естественно, на правах «широкой автономии».

Логика тут была проста: о близости генерала к Мидхату-паше, главе турецких либералов и в то время великому визирю Порты, знали все, и в статусе автономии одной из великих держав Тунис мог не пресмыкаться с другими великими державами. До какой-то степени, конечно, и все же. Однако даже мысль о возможности потерять хотя бы часть позиций в уже почти колонии, - а при восстановлении вассалитета это было неизбежно, - доводила до белого каления Париж, конфликта с которым турки не хотели, и потому на фирман никто не обращал внимания. А нужно было, чтобы обратили.

И Хайраддин, стремясь добиться своего, совершил ошибку, исправить которую было невозможно: в 1877-м, по просьбе горячо чтимого им Мидхата-паши, обещавшего решить все вопросы, он добился согласия бея на участии Туниса в войне против России. Войне, абсолютно непопулярной, никому непонятной, с тяжелыми дополнительными поборами на подготовку 4-тысячного экспедиционного корпуса, - и все это дало врагам премьера повод нанести давно задуманный удар.

21 июля во время рутинной встречи бей, выложив на стол сводки о беспорядках в регионах и (главное) копии приватных писем премьера Мидхату-паше, предложил Хайраддину выбор: или заявление об отставке, или трибунал по обвинению в государственной измене и заговоре с целью лишить страну независимости. Крыть было нечем, - французская агентура в Стамбуле поработала на славу, - и генерал выбрал первый вариант, а спустя несколько дней, ошельмованный в прессе и опасаясь вполне вероятного ареста, покинул страну, накануне отъезда узнав, что на его место, по совету консулов, назначен «достойный и умудренный опытом» Мухаммед Хазнадар, кузен эмигранта Мустафы.

Продолжение следует.
Tags: африка, ликбез
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 7 comments