ЛВ (putnik1) wrote,
ЛВ
putnik1

Category:

ПЕРЕВЕРНУТЫЙ ПОЛУМЕСЯЦ (6)



Продолжение. Начало здесь, здесь, здесь, здесь и здесь.




Экономический блок

Итак, политическое поражение Хазнадара, которое он практически сам организовал, даже  подсобив либералам себя победить, в конечном итоге, когда «младотунисцы» показали себя прекраснодушными, ни на что не способными мечтателями, серьезно укрепила позиции того же Хазнадара, показав, что ему (и его методам) нет альтернативы. Теперь, когда державы, решив от добра добра не искать, прекратили эксперименты, требуя от властей только исполнения капризов «дружественного» бизнеса, у премьера были окончательно развязаны руки, и консулы перестали получать жалобы.

Безусловно, некая специфика в работе тунисских властей была, но правила ее, четко и внятно оговоренные, никого не возмущали, скорее, наоборот. «Это Эльдорадо, - писал компаньону  негоциант Этьен Шамбре, - поверь, это Эльдорадо! Конечно, чтобы войти в нужный кабинет, необходимо кому следует заплатить, но эта такса невелика, а кроме того, затраты себя окупают тотчас же. Любой министр, любой начальник департамента идет навстречу, стоит лишь оговорить форму участия. Некоторые предпочитают устроить своих людей, как компаньонов, некоторым больше по душе перевод заработанных сумм  на счета их доверенных лиц или в виде недвижимост во Франции, но это их законное право!», - и хотя об этом знали все, мало кто возмущался.

Более того, печальная история некоего Али Ваали, чиновника министерства строительства, по информации того же месье Шамбре, отказавшегося от «участия» и потерявшего пост, ибо «нежелание обогащаться считается признаком опасной неблагонадежности», многим вправила мозги. Не мы такие, жизнь такая, покряхтев, согласилась чистая публика и, каждый на своем месте, занялась будущим детей, которое важнее всего.

В итоге, всего за пару лет практически весь бизнес Туниса лег под иностранных партнеров, - не только из Франции, но и из Англии, Пруссии, Италии и Австрии, - скупивших тысячи садов, домов и плантаций. А ежели (изредка случалось и такое) что-то мешало действовать лично, к услугам «патронов» всегда были оравы «протеже», имевших французские «дружеские паспорта», освобождавшие владельцев от уплаты налогов и претензий местной полиции.

Собственно, очень скоро нельзя было и понять, кто власть в Тунисе: только месье Рошен, которого коллега Вуд снисходительно именовал «не очень расторопным», содержал более 400 осведомителей и лобистов во всех ведомствах, а сколько их было у м-ра Вуда, один Бог весть, и даже самый захудалый искатель удачи из Европы держал на ставке двух-трех полезных человечков. В систему мало-помалу втянулись все, никакой оппозиции у Хазнадара, разрешавшего чиновникам все, кроме бескорыстной работы на государство (таких считали «подозрительными») не было, да он, имея в собственности замок в долине Луары и виллу на Лазурном берегу, ничего и не боялся, ибо, на самый крайний случай, яхта «Процветающий Тунис» стояла в порту под постоянными парами.

Так что, элиты обогащались, а дефицит рос, внутренние займы его не покрывали, облигации не погашались и, в конце концов, премьер решил брать займы внешние. А поскольку серьезные банки ссужать деньги Тунису не рисковали, в 1863-м Хазнадар воспользовался услугами Эмиля Эрлангера, своего рода «Сороса своего времени», специализировавшегося, - о чем мы уже говорили в «египетском» цикле, - на раздевании догола «младших партнеров».

Условия займа были грабительские: из 35 миллионов франков Тунис реально только 5,6 миллионов, а погасить обязался вдесятеро больше. При этом, «входя в положение правительства Туниса», Эрлангер согласился не ждать возвращения долга, но возместить его себе сам. Для этого ему были отданы таможни и право сбора подушного налога, который его представители немеленно увеличили вдвое, распространив и на ранее «неподатных» жителей столицы, еще ряда «льготных городов», чиновников, военных и даже улемов. И вот тут ухнуло.



Мнение большинства

Когда жить совсем уж нельзя, жизнь теряет привлекательность. Очередной взлет налогов и распространение их на тех, кто отродясь, работая на державу, налогов не платил, сломало спину верблюду: стихийные митинги начались повсюду, давить их сразу сил не было, а искры, разлетаясь, зажигали костры по всей стране. Улицы и караван-сараи заполнили невесть откуда явившиеся «дэвона», скачущие дервиши, вопящие, что кто не пляшет, тот кафир. А в марте 1864 плясали уже все. И крестьяне, и города, и кочевники, местные администраторы, кому очень повезло, сбежали, но таких было немного.

Войска, посланные на подавление уже не беспорядков, но восстаний, переходили на сторону мятежников, а после того как 16 апреля в городе Кефе солдаты генерала Фархата, министра внутренних дел, получив приказ стрелять, вместо того с интересом смотрели, как толпа рвет министра на тряпки, восстание прекратилось в войну. По городам побережья прокатилась волна погромов, разъяренные обыватели разоряли европейские кварталы, заставляя «неверных» бежать на корабли, стоявшие на рейде, бейских чиновников, в лучшем случае, выгоняли, избирали городские правительства, объявлявшие независимость от «мамлюков».

В начале мая крупные отряды диссидентов действовали уже в окрестностях Туниса, они сожгли дотла виллу Хазнадара и много других вилл, мамлюки и европейцы в столице визжали от ужаса, требуя принимать меры. Психовал и бей. Только сам Мустафа-паша, вообще-то не храбрец (в январе 1862, в обстановке, куда менее жесткой, он чуть не сбежал),  все время «сохранял полное спокойствие», - и это удивляло многих. Ведь найдись в этот момент кто-то, способный объединить массы, ситуация могла бы пойти по максимально неприятному для «элит» варианту, но…

Такового не нашлось. Вернее, нашелся. Или, еще вернее, нашли и выдвинули: наставники сурового тариката Тиджанийя предложили в «народные беи» некоего Али бен Гедахема, и массы его приняли как знамя, ибо грамотный бедуин, сын кади, красиво говорил, умел писать свое имя по-французски, имел часы на цепочке и носил документы в портфеле, а значит, был из «настоящих господ, но встал на сторону народа». Но приняли именно как знамя, не объединяясь. Крестьяне боялись бедуинов и не любили горожан. Бедуины презирали и горожан, и «быдло». А горожане, в свою очередь, боялись и «быдла», и «дикарей», в связи с чем, принимали «народного бея» только как временную фигуру, а в целом, более всего надеялись на Стамбул, который приде, порядок наведе.

В итоге, одни бегали с черными знаменами, другие с зелеными, никто никому, кроме лично знакомых земляков, не подчинялся, а когда «народному бею все же удалось собрать в священном Кайруане съезд полевых командиров, решение их было совсем не таким, на какое Али бен Гадахем и его духовные пастыри расчитывали. Никто не оспаривал, что Али – бей, никто не возражал против того, что бей – народный, но подчиняться ему боевики не соглашались, пока он не заявит публично, что уважает не только Тиджанийя, но и все другие тарикаты, и не перестанет окружать себя людьми из родного племени башийя.

Естественно, столь вызывающие требования «народный бей» принять не мог, в связи с чем, все ограничилось формальным «ура», а отряды повстанцев по-прежнему действовали вразнобой, решая местные проблемы и совершенно не думая о походе не какой-то Тунис. Можно сказать, - как пишут некоторые историки, - «в тот момент, когда возможно было все, они не решились победить», а потом стало поздно. В начале июня, собрав на совещание консулов и представителей Эрлангера, Хазнадар получил у них разрешение «делать все, что может способствовать успокоению». А получив, в первую очередь, объявил, что «Конституции больше нет!», и тем самым лишил мятеж, как минимум, половины народной поддержки, поскольку широкие народные массы были уверены, что главные беды именно от какой-то Конституции.

Далее объявили об упразднении «новых судов», после чего, получив кормушку взад, начали проявлять здравый смысл улемы и кадии, сильно опасавшиеся диктатуры Тиджанийя в случае победы мятежников, - и наконец, с максимально торжественной помпой отменили «двойное налогообложение», вернув (как потом оказалось, на время) старую таксу, ранее казавшуюся непосильной, а теперь всех обрадовавшую, как невероятная льгота.

Теперь бунтовали только полная «чернь» и бедуины, а эту задачу уже можно было решать, тем паче, что друзья спешили на помощь: к берегам Туниса стягивались английские, итальянские и французские эскадры. Затем появилось несколько османских фрегатов, к алжирской Константине, на границе с Тунисом, подходили зуавы в красных штанах, а Италия и вовсе предложила бею «любую помощь, вплоть до посылки вспомогательных войск».

Этого, однако, Хазнадар, опасаясь непредсказуемых развитий сюжета, уже не хотел. Пик угрозы  прошел, все было под контролем, все просчитывалось, и агентура на местах работала. От лица властей всем обещали всё, четко упирая на проблемы каждой местности отдельно, а в ряде случаев, признавая и новые органы власти на местах. Плюс к тому, мягко напоминая, что если не убрать урожай, голодать будут все, и заранее предлагая купить собранное по достойным ценам. В итоге, понемногу разошлись по домам и крестьянские ватаги, так что, на повестке дня остались только племена.



Больной перед смертью потел

А племена, как положено, ссорились, решая, чьи заслуги перед «народным беем» круче и что кому достанется, когда мамлюки убегут. Споры переходили в драки, драки в схватки, схватки в резню, по ходу которой проигравшие кланы обращались к правительству, каясь и прося помощи. Хазнадар не отказывал никому. Брал под защиту, ничего не требуя взамен, приглашал ходоков в Тунис, дружески общался, дарил деньги и сулил «безоговорочную амнистию, снижение наполовину налога ашур, назначение на местах каидов из туземного населения вместо мамлюков», не говоря уже об отмене конституции и светских судов, что уже не обсуждалось, как свершившийся факт.

В результате, 26 июля вожди 14 племен объявили о прекращении войны и покаянии перед «законным беем», а шейхи Тиджанийя и лично Али бен Гедахем согласились не мутить воду в обмен на автономию своей области. В принципе, в создавшейся ситуации это было бы для них лучшим исходом, если бы Хазнадар хоть немного намерен был соблюдать договоренности, - но таких соображений у него не имелось. Напротив, собрав за полтора месяца, - естественно, с помощью партнеров, - более или менее надежные части, правительство в начале сентября направило на юг генерала Ахмеда Заррука, приводить в чувство города Сахеля, а генерала Рустама, - на запад, добивать совершенно лишнего во всех раскладах Али бен Гедахема.

Вполне сознавая, что раздоры в лагере мятежников углубляются чем дальше, тем больше, генералы не спешили, ограничиваясь обороной и уничтожая мелкие отряды самых фанатичных врагов бея, которые осмеливались нападать. В октябре операции на Южном фронте фактически превратились в зачистки: боев практически не было, города и поселки открывали ворота, каратели изымали оружие и хотя кровь старались не проливать, грабили беспощадно, в целом, изъяв в качестве «военной контрибуции» примерно 15 миллионов франков, что в девять раз превышало сумму среднего ежегодного налога, собираемого в Сахеле.

«Считаю своим долгом информировать,— доносил консулу французский агент, прикомандированный к колонне Заррука,— о варварстве, с которым генерал Ахмед, человек интеллигентный и европейски мыслящий, исполняет приказы бея, начисто обирая туземцев и подвергая пыткам пожилых людей и женщин, которые не принимали никакого участия в инсуррекции». Однако донесение это легло в стол: право правительство вознаградить себя за перенесенные страхи, а заодно и пополнить бюджет, партнерами ни в коей степени под сомнение не ставилось.

Колонне Рустама, правда, пришлось тяжелее. Осознав, что их кинули, фанаты Али, - примерно 5 тысяч самых упертых, - остановили карателей близ города Кефа, и Хазнадару пришлось срочно искать деньги на формирование подкрепления и подкуп племен, вожди которых были не прочь подзаработать. А поскольку подзаработать хотелось многим, проблем не возникло: в январе 1865 Рустам, хотя и не без труда, разгромил «народного бея», вынудив его самого и остатки его сторонников уйти в Алжир и сдаться французам.

Амнистию после этого, разумеется, отменили, всех не бедуинов, как-то отметившихся в событиях, начали ловить и вылавливали аж до конца апреля, порциями по 200—300 кандальников отправляя в бейский дворец, где их забивали насмерть дубинками под взвизгивания и  скучающих наложниц и аплодисменты евнухов. Что же до Али бен Гедахема, то французы, решив его, на всякий случай, придержать, эмигранта не выдали, но посадили на такой скудный паек, что жалоб на «недостойное монарха содержание» в архивах Алжира за два года накопилось почти сотни.

В итоге, в январе 1867, устав от такой жизни, «народный бей» написал марабуту Тиджанийя письмо на тему «Возможно ли прощение?» и получив в ответ гарантии заступничества, вернулся в Тунис. Однако, как выяснилось, наставник ни принять, ни укрыть его временно не может. Так что, бедняга какое-то время ныкался в окрестностях Кефа,  прося марабута о встрече, но без успеха, а 28 февраля, очень тяжело простуженный, в бреду и поту, был выдан стражникам местным врачом, считавшим, что без госпитализации больной не жилец.

Впрочем, уже не помогло:  срочно доставленный в больничку Ла-Гулетты, Али, как ни старались врачи-французы,   5 марта умер  от пневмонии, на годы вперед дав «базару» повод судачить, что узника всенепременно отравили приспешники Хазнадара, не посмевшего публично казнить «народного бея».

Продолжение следует.
Tags: африка, ликбез
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 7 comments