ЛВ (putnik1) wrote,
ЛВ
putnik1

Categories:

ПЕРЕВЕРНУТЫЙ ПОЛУМЕСЯЦ (5)



Продолжение. Начало здесь, здесь, здесь и здесь.

Уже делился с вами, дорогие друзья огорчением от того, что на сиюминутную, ничего в нашей жизни не меняющую болтовню многие тратят время и силы, а вот об "африканских" очерках мало кто и слово скажет. Хотя они, как по мне, куда актуальнее. Досада, впрочем, уже прошла, на нет и суда нет, но вот эту главку "тунисского" цикла посоветовал бы прочитать внимательно. Поверьте, смысл есть.




Медные трубы глобализации

В Тунисе, действительно, было легче, ибо кровь не лилась, но в смысле экономики, пожалуй, даже тяжелее. Поэтому бей Ахмед I, племянник Хусайна, убежденный сторонник «пути в Европу», деятельный по натуре и не без царя в голове, рванул в галоп сразу после инаугурации, в июне 1837. Безупречно религиозный, но далекий от всякого фанатизма, он с негодованием отзывался о «нашей недавней дикости», восторженно поклонялся Прогрессу, а ислам и христианство почитал «братскими» религиями, в связи с чем, он въезд в страну миссионерам, а те в качестве алаверды сделали ему хорошую рекламу, как «весьма достойному, гуманному и просвещенному монарху».

И надо сказать, не без оснований. Беря пример с Мухаммеда Али, которого безмерно уважал, - регулярная армия в 26 тысяч штыков, восстановление ВМФ, программа перевооружений, мануфактуры, заводы, разработка металлов, открытие Военно-инженерного училища, школы, колледжи, пресса, - Ахмед-бей думал и действовал куда радикальнее дальше старшего египетского коллеги. В 1841-м он сам, без обычных в таких случаях «просьб» из Европы, заявил, что «рабство унижает не раба, а господина», запретил торговлю неграми и подал пример обществу, освободив всех дворцовых невольников, а через пять лет и вовсе отменил рабство.

Двор заговорил по-французски, в столице перестали быть редкостью «понаехавшие» (в основном, итальянцы), шаровары и халаты сменились сюртуками и галстуками, в элитах стало престижным и модным посылать отпрысков на учебу во Францию, а переводная литература, как художественная, так и научная, стала обязательным признаком принадлежности к «креативному классу». Лично не слишком склонный к роскоши, Ахмед-бей, стремясь повысить престиж государства, строил дворцы в стиле тысячи и одной ночи, давал помпезные приемы в честь дорогих гостей, если те откликались на приглашение посетить «братский Тунис».

В чем-то это шло во благо. После официальных визитов к бею, герцога де Монпасье и принц де Жуанвиль, сыновья Луи Филиппа, с восторгом рассказали отцу о «рыцарском великолепии древних мавров Кордовы и Гренады», а также о любви Туниса к Франции, и король-банкир, усмотрев выгоду, пригласил бея посетить Францию. Что тот в ноябре 1846 и сделал, приятно удивив «весь Париж» здравыми суждениями о пользе Прогресса, при котором  «труд разумно разделен, вы не можете без наших ароматных масел, а мы без ваших станков», и о том, что «наука разделяет с мечом привилегию основывать и сохранять империи». Но…

Но пока верхи уверенным шагом ползли в Европу, низы, весь этот пир духа оплачивавшие, нищали и зверели, и (очень скверный симптом) «базарная» молодежь начинала дерзить полиции, на что Ахмед-бей, человек толковый, не мог не обратить внимания. Но и деньги были нужны, а взять их иначе как у низов, было неоткуда, так что оставалось только как-то реформировать финансовую систему, чтобы людям стало хоть чуть-чуть легче. Задача на грани невозможного, однако у бея был человечек, гарантировавший, что у него получится – некий Мустафа Хазнадар, мамлюк греческого корня, муж сестры бея, которому за талант финансиста прощалась даже крайняя, на грани клептомании вороватость.

Он не подвел: в 1847-м правительство провело денежную реформу, перечеканив и улучшив монеты, но главное, введя в обращение бумажные деньги, а параллельно открыло первый в мусульманском мире государственный банк, чтобы контролировать финансовые операции иностранцев. Европейские эксперты, привлеченные Хазнадаром, одобрительно кивали, курс национальной валюты окреп, но на реальной экономике это, естественно, никак не влияло. Она просто не выдержала запредельного напряжения. Деревни вымирали и пустели, крестьяне, бросая участки, бежали в города и оседали в нищих предместьях, площадь обрабатываемых земель сократилась в 5 раз.



Высшая школа экономики

Короче говоря, страна была разорена, ее ресурсы — полностью исчерпаны, и 1852-й, редкостно неурожайный год спустил курок. Налоги перестали поступать, и даже публичные расстрелы мытарей, хотя и нравились массам, денег не добавили. Госбанк лопнул, его директор, генерал Бен Айад сбежал в Париж, прихватив на память остатки наличности, но патриотически не украв золотой запас, после чего прекратилась выплата жалованья чиновники и солдатам, замерли стройки, закрылись заводы, - и только изворотливость Хазнадара, совершившего буквально чудо, помогла стране-банкроту получить несколько займов на более или менее приличных условиях, что помогло правительству на какое-то время отсрочить худший вариант.

Вот только Ахмед-бей, потрясенный провалом всех своих планов, не выдержал В июле 1852 его, прямо на заседании совета министров, посвященном проблеме финансов, разбил паралич, он надолго слег, а когда оправился, уже не хотел, да и не мог заниматься политикой, и умер в состоянии полу-овоща в 1855-м, не оставив после себя даже сколько-то приличного преемника. Наследник, Мухаммед-бей, реформ боялся и не понимал, но и по-старому жить не хотел, а поскольку не отличался сильной волей и не любил скучную прозу жизни, предпочитал резвиться с 1200 наложниц, сбросив все заботы на плечи безотказного и незаменимого Хазнадара. Полномочия которого, приняв в 1859-м наследство, подтвердил и следующий бей, Мухаммед ас-Садок, горький пьяница, но, правда, совершенно не бабник, потому что обожал мальчиков, и это, при всей неизбежности такого варианта, было, мягко говоря, неправильным решением, поскольку Хазнадар, при всех своих талантах, был лабораторно чистым образцом той части элит Туниса, доверять которой страну было категорически нельзя.

На самом деле, специфика формирования тунисской элиты, - напомню, что Хуссейниды активно закупали рабов для пополнения аппарата и столь же активно приглашали «готовые» кадры из Сирии и Ливана, - при полном безразличии «андалусийцев», совершенно довольных своим статусом, безусловно, в свое время сыграла немалую роль. Как минимум, исключив опасность прихода к власти тупой военщины и пиратских «раисов», как это произошло в Алжире и Триполитании.

Беда, однако, в том что «правящий класс» сложился весьма специфический. Страной управляли, как характеризует эпоху Мухаммеда ас-Садока французский историк Анри Камбон, «достойный, но развращенный лестью государь; негодяй и двурушник фаворит; клика мамлюков—средиземноморских метисов различного происхождения от евреев и турок до египтян, греков, генуэзцев, сицилийцев и испанцев включительно; иностранные представители, которые сами вышли из старых консульских и драгоманских фамилий, имевших глубокие корни в портах Леванта и передававших свои должности от отца к сыну в Смирне, Триполи, Бейруте и Александрии. Все они интриговали, комбинировали, спекулировали, приобретая целые состояния за одну неделю и теряя их за один день».

Для этих людей благополучие Туниса определялось только тем, насколько благополучны они сами, и Мустафа Хазнадар был типичным представителем этой клики, вполне сознававшей, что ее власть держится даже не на штыках (офицеры начальников тоже не любили), но только на согласии держав, заинтересованных в сохранении статус-кво. А потому и поддерживавших удобных людей, хранивших сбережения во французских банках, имевших во Франции недвижимость и, главное, «патенты о протекции». То есть, фактически паспорта Франции, выводившие их из-под тунисской юрисдикции.

Великие державы, однако, тем, в частности, и велики, что никогда не кладут яйца в одну корзину. Поддерживая и поощряя «сливки» общества, клубящиеся вокруг Хазнадара, Париж, Лондон, Турин и другие заинтересованные столицы, исходя из докладов своих консулов и того несомненного факта, что рано или поздно «старый тип» стабильности даст течь, активно работали со всеми, кто в перспективе мог оказаться полезен, прикармливая и «младотунисцев» - служивую мамлюкскую молодежь.

Этих молодых и честолюбивых людей, - кавказцев и славян, - купленных для пополнения аппарата еще при Хуссейне, было не так много, но все они, в основном выпускники Военно-инженерной школы (а то и Сен-Сира), искренне любили Тунис, презирали коррумпированных компрадоров и, тяжело переживая провал реформ Ахмед-бея, считали, что проблема не в консерватории. Запад в их понимании был Идеалом, сочинения Смита, Руссо и Прудона – настольным чтивом, равным по важности Корану, конституция и свободное участие граждан в управлении страной – Символом Веры. Узок был их круг, страшно далеки были они от народа, но цель ребята видели и в себя верили.

«Только деспотизм и тирания мешают Тунису процветать», - утверждал один из их лидеров, генерал Хайраддин (родом абхаз). «Отсутствие политической морали, твердых законов и общественных свобод – вот корень зла», соглашался с ним генерал Хюсейн, лидер № 2 болгарских кровей, а консул Леон Рош, тесно с ними общавшийся, неуклонно доносил в Париж, что «эти молодые честолюбивые люди, неподкупные идеалисты, безусловно, могут обеспечить интересы Франции куда лучше, чем нынешние правители страны, полностью изжившие себя».

Вполне согласен был с французским коллегой и м-р Ричард Вуд, консул Великобритании. Так что, уже не понимая, что делать, Мухаммед-бей, - вернее, Мустафа Хазнадар, - как ни крутились, когда дело дошло до прямых угроз, вынуждены были заявить, что «дальнейшее внедрение в жизнь идей прогресса и цивилизации без участия образованной молодежи невозможно», и пригласить к сотрудничеству «военную оппозицию», по уверению консулов, разработавшую «научно обоснованную программу реформ».



Революционный держите шаг!

Программа, на самом деле, имелась. Правда, не разработанная, а почти дословно списанная с «Гюльханейский хатти-шерифа», положившего в 1839-м начало попыткам верхушечных либеральных реформ в Турции, но это были уже сугубые частности. Главное, что 9 сентября 1857 во дворце бея, в присутствии дипломатического корпуса, вей верхушки Туниса и командующего французской эскадрой, на всяких случай зашедшей в порт, была оглашена «Хартия неприкосновенности». Или, иначе, Фундаментальный пакт – манифест «прав человека и гражданина», утверждавший неприкосновенность личности, имущества и чести всех жителей Туниса, равенство всех подданных, независимо от веры, статуса и пола, перед законом, отмену монополий и полную свободу частного бизнеса.

В приложениях речь шла о «переустройстве суда от норм шариата к гражданскому кодексу, с участием присяжных», формировании «эффективных министерств» и «принципах местного самоуправления», а в новый «ответственный кабинет», возглавляемый по-прежнему Хазнадаром, вошли лидеры «младотунисцев» - Хайраддин (с портфелем морского министра) и Хюсейн (вице-глава МИД). Они же возглавили созданную по указанию бея Конституционную комиссию, немедленно начавшую работу, - и после того как проект был одобрен императором Франции, 3 апреля 1861 конституция, первая в истории уммы, вступила в силу.

Абсолютизм кончился. Бей, как глава государства, назначал министров, которые несли ответственность перед Верховным советом, высшим органом законодательной власти, из 60 «делегатов», треть которых назначал лично Его Высочество, прочие избирались по жребию из списка 5042 «нотаблей», имевших собственность, соответствующую высокому статусу народных депутатов, то есть, тех же «старотунисцев».  Оглашение Основного Закона, как вспоминают очевидцы, «было встречено присутствующими с восторгом. Люди рукоплескали, обнимались, от полноты чувств многие плакали, шампанское пили даже некоторые духовные лица, и все горячо поздравляли друг друга с победой революции и наступлением Эры Милосердия».

Однако, как вскоре выяснилось, не весь Тунис откупоривал «Клико». Некоторая часть населения, - примерно 90% или чуть больше, - сперва, занятая своими делами, на очередные заскоки господ не обратила внимания, а когда пришлось обратить, неприятно удивилась. Затея, придуманная чистой публикой, не имела ничего общего с привычным и надежным шариатом, новым кодексам и непонятно каким судьям народ не верил. Народ верил только старым добрым кади, решавшим дела без глупой болтовни за умеренную мзду, а уж марабуты, улемы и муфтии, в соответствии с Хартией и Конституцией опущенные до уровня обычных граждан, разжигали вовсю, предрекая великие беды.

К тому же, как выяснилось, виновником повышений налогов и прочей гадости теперь является не первый министр, головы которого можно потребовать, даже не бей, которого, на худой конец, можно вынести из «киоска», а непонятно что. Как требовать к ответу какую-то бюджетную комиссию, готовящую какие-то проекты для какого-то финансового комитета, не знали даже самые мудрые улемы. Зато даже самому последнему издольщику и водоносу было совершенно ясно, что залог лучшего будущего заключается в «Долой налоги!» и «Долой мамлюков!», а главное, в «Долой Конституцию!», которая приехала невесть откуда и притащила с собой все эти не вмещающиеся ни в какие духовные скрепы гадости.

Уже в начале 1862, - Революции не исполнилось и годика, - несколько тысяч «человек и граждан» Туниса, подняв не зеленые, а черные флаги двинулись к бейскому дворцу, требуя отставки Мустафы Хазнадара, введения твердых цен на зерно и немедленной отмены своих гражданских прав. Разгонять пришлось три дня, огнем на поражение, и ответственность за разгон взял на себя не дико напуганный премьер, кинувшийся паковать чемоданы, а генерал Хюссейн, согласившийся стать «диктатором» со словами типа «Всякая революция лишь тогда чего-либо стоит, когда она имеет силу защищаться», а позже, объясняясь в мемуарах, почти дословно предвосхитивший мотивацию Густава Носке: «Когда волки атакуют овчарню, собака убивает волков».

Вслед за тем, прошла волна арестов, затронувшая даже духовных лиц, замеченных в провокации «контрреволюционных настроений», и это совершенно никак не способствовало восстановлению гражданского мира. Особенно в глубинке, где бедуины вовсю срывали телеграфные провода и рубили столбы, а сельское население взбудоражилось настолько, что наследнику престола, осенью 1862 поехавшему выяснять, почему не поступают налоги, пришлось искать убежища у французов на территории Алжира. И в такой ситуации «весь Тунис» внимательно смотрел на либералов, ожидая от них обещанных золотых гор, а либералы, с ужасом обнаружив, что «конец извечному режиму восточного деспотизма и произвола» настал, а светлого будущего нет как нет, метались, не зная, что делать.

То есть, они-то знали, однако, вопреки ожиданиям, иностранные консулы, к которым их протеже примчались за советом, не только не помогли, но, напротив, высказали  претензии. Партнерам  очень не нравилось, что Верховный совет, в отличие от самодержавия, не исполняет, что велено, а позволяет себе перед тем, как сказать «oui», задавать вопросы, а то и упираться, тем самым огорчая европейских партнеров, уже распределивших концессии и подряды. Из уст месье Роше прозучало даже нечто вроде «Если не можете держать в руках этих наглых болтунов, дайте нормально работать месье Хазнадару, который все знает и все умеет».

После чего, обдумав ситуацию, большинство «младотунисцев» решило выйти из правительства. В ноябре 1862 подал в отставку генерал Хюссейн, в декабре, «не желая, — как он писал впоследствии, — своим участием в делах способствовать обману моей приемной родины, которую безжалостно влекли к гибели», сложив полномочия, покинул страну и генерал Хайраддин, а Мустафа Хазнадар, публично обвинив «дезертиров» в «нежелании работать на благо бея и народа», сформировал Правительство Национального Спасения.

Продолжение следует.
Tags: африка, ликбез
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 27 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →