ЛВ (putnik1) wrote,
ЛВ
putnik1

Categories:

ПЕРЕВЕРНУТЫЙ ПОЛУМЕСЯЦ (4)



Продолжение. Начало здесь, здесь и здесь.




Северный ветер бьет с носка

Восстановление территориальной целостности, явившись  на крыльях северного ветра, обрадовало в Триполитании далеко не всех. Собственно даже, никого не обрадовало, даром что пришли не «кафиры», как в соседнем Алжире, а вполне халяльные единоверцы, люди родимого османского султана и, не побоимся этого слова, даже где-то по большому счету халифа. То есть, халиф, конечно, хорошо, но…

За 120 лет существования в статусе «самопровозглашенной монархии» в Триполи, - да что там, даже в крохотной Дерне, тогдашней столице Киренаики, в Мисурате, фактически янычарской казарме, и в совсем крохотных городках, - сложились свои схемы попилов и откатов, свой связи, свои «обоймы» и кланы, сросшиеся с Караманлы и умевшие с ними ладить. А тут, понимаешь, пришли турки с новыми правилами, какими-никакими, но государственными законами, чиновным аппаратом, - к тому же, очень хреновым, потому что командировать лучших столичные диваны избегали, - и начинать все приходилось с самого начала.

Это не нравилось никому, и через пару месяцев взбунтовался даже Триполи. Там, правда, бунт лаской и таской задавили в зародыше, но первая же попытка навести порядок в глубинных районах провалилась с треском: «люди пустыни» никаких османов знать не знали и знакомиться не хотели, а выяснив, что османы никаких привилегий не признают и налоги теперь будут платить все, включая махзен, бедуинские племена и вовсе взялись за оружие. Обращаться с которым умели лучше, чем Сиятельной Порте хотелось бы.

«Йок!» сказал шейх Абд аль-Джалиль бен Гет, владыка Сирта и Феццана, выросший при дворе паши и считавший себя членом Дома Караманлы. И Аль-Мрайед, наследственный повелитель племен Тархуна, тоже сказал «Йок!». И другие, рангом помельче, поддержалил. А Гума бен Халифа аль-Махмуди, каид горцев Джебель-Нефуса, глава могущественного союза племен Махамид, не только не пустил турок на свои земли, но в 1837-м вообще прогнал их из Гариана, подчинив своей власти всю западную Триполитанию аж до границы с Тунисом.

Вообще-то, при ранних и даже не очень ранних Османах такое полагалось гасить в зародыше, но Порта была в тяжком кризисе, назревала вторая война с Мухаммедом Али, а потом сменился султан и началась эпоха Танзимата. То есть, перестройка, ускорение, гласность и вообще «османизм с человеческим лицом», и всерьез взяться за дело старые-новые хозяева сумели только в 1841-м, когда появилась возможность выделить войска, а военным губернатором эйялета был назначен Ахмед-паша, быстро получивший ласковое прозвище Джаззар («Мясник»).

Опытный, напрочь лишенный комплексов, свое дело он знал: уже через два месяца после вступления в должность, в июне 1841, ополчению Гумы пришлось уйти из Гариана, Тархуны и Хомса, после чего «территория войны» оказалась рассечена пополам, и новая метла начала подметать центральные области. А в конце мая состоялась и генеральное сражение близ Сирта, в ходе которого погибли почти все вожди «центральной группировки», включая авторитетнейших Бен Гета и Аль-Мрайеда, после чего остатки их дружин уши далеко на юг, в Канем – «землю черных», а османские войска, заняв южные оазисы, в 1843-м завершили оккупацию Восточной Триполитании и Феццана.



Северный ветер слезам не верит

В такой ситуации, Гума аль-Махмуди, храбрый, но мудрый, понимая, что даже вся Западная Триполитания с Портой не справится, попытался пойти на компромисс. 31 августа 1842 он направил Джаззару покаянное письмо, выражая полную лояльность Стамбулу, каясь, что ничего такого не хотел, но покойный Бен Гет попутал и прекратил военные действия. Взамен получив милостивое прощение и фирман на управление землями, которые крышевал. На чем и успокоился, - но у властей были иные планы. Излишне авторитетный и не очень надежный лидер «вольных племен» казался им опасным, и потому 28 декабря, приехав в гости к паше, Гума вместе с восемью ближайшими советниками был арестован, посажен на корабль и увезен в Трабзон, от греха подальше.

И зря. Он, судя по всему, в самом деле, не хотел бодаться с дубом, и пока он не хотел, послушные «младшие братья» тоже не хотели, а вот арест «старшего брата» снял все тормоза. В горах Нефуса опять стало жарко. 120 махамидских вождей, в знак протеста отказавшись вносить налоги, призвали народ бить понаехавших, - и народ начал бить. Однако Ахмед-паша не зря считался специалистом в решении вопросов такого рода. Войдя в горы с большой армией и для примера разорив несколько селений, он предложил шейхам поговорить по-честному, обещая все выслушать и все согласовать.

А когда в мае 1843 те приехали, - естественно, взяв заложников, - встретив их с величайшим почетом, - поклоны, рукопожатия, кошельки с деньгами, алые бурнусы, - пригласив в шатер, поговорить о делах, и там, прямо в ходе заседания, появились охранники Джаззара, отрезавшие головы 65 доверчивым кочевникам. Уцелевшие, спасая жизни, повели турок туда, где содержались заложники, а когда те были освобождены, Ахмед-паша повелел растоптать табуном 27 родственников Гумы аль Махмуди, обезглавить около восьмидесяти и еще 20 человек посадить на кол.

По большому счету, в один день была обезглавлена вся Западная Триполитания, которую теперь, как предполагалось, можно было брать тепленькой, тем паче, что параллельно каратели прошлись и по стойбищам берберов, вырезая там все, что движется. «Лучше пустыня, чем мятеж», - приказал Джаззар, и его люди выполняли приказ буквально, втирая в песок шатры и пожитки, на которые не польстились. Хотя льстились на всё: с июня по сентябрь 1843 с запада в Триполи ползли длиннющие обозы, доверху набитые трофеями.

Однако такая методика имела и обратную сторону: как ни старались османы, совсем обезлюдить пустыню у них не получилось, да и получиться не могло, - а у тех, кому посчастливилось уйти в горы и пески, куда турки боялись соваться, появился такой мощный стимул, как кровная месть. Смерть выживших уже не очень пугала, не хватало только лидера, и когда в начале августа 1844 в Джебель-Нефусе появился Милюд, бежавший из Трабзона кузен и секретарь Гумы, во главе небольшого отряда тунисских солдат (французы любили исподтишка гадить туркам, то есть, англичанам), все пошло по новому кругу.

Правда, Ахмед-паша вновь справился, в очередной раз зарекомендовав себя «мясником». Десятки селений сгорели дотла вместе с семьями повстанцев. Города Гариан и Йефрен превратились в груду камней. Семья Милюда погибла поголовно, от старого до малого, а паша, отвечая на удивленное письмо своего стамбульского приятеля-француза (дескать, как Вы, мой друг, можете так поступать, я ведь знаю Вас, как культурного человека), учтиво ответил, что «мое сердце плачет, но диких верблюдов не наказывают шелковым кнутиком». Тем не менее, поскольку всех «людей пустыни» истребить опять не получилось, ничего не кончилось. С 1847 в Джебель-Нефусе вновь стало нехорошо, особенно для турецких чиновников, которых резали постоянно.



Северный ветер гасит волну

По сравнению с былой роскошью, это были, конечно, комариные укусы, но потом началась Крымская война, турки отозвали много войск и лично Ахмеда-пашу, нужного для операций на Кавказе, а из Туниса нежданно пришли слухи о появлении Гума аль Махмуди. И съехавшаяся в Джерме шура постановила: проверить, верна ли новость, и если да, то время мстить пришло. А новость оказалась чистой правдой: Гума, в самом деле, бежал из ссылки на французском пароходе и в феврале 1855 появился в Тунисе, где бей по просьбе Франции, не глядя на временный «союз» с Портой, негласно раздувавшей беспорядки в Триполитании, оказал ему все требуемую помощь.

В итоге, прибыв в июне в родные горы с большим обозом, - оружие, боеприпасы, продовольствие, - и живыми деньгами, - Гума был встречен с энтузиазмом на грани истерики. А уже 5 июля практически уничтожил восьмитысячную карательную армии при Ар-Румийи, захватив весь обоз, артиллерию, армейскую кассу, лошадей и семь сотен пленных, в том числе командарма, полковника Исмаил-бея.

Пленников, впрочем, Гума отпустил, снабдив продовольствием, - заживо освежевали, предварительно заставив совокупиться с ослами, только несколько офицеров, участвоваших в походах Джаззара, - а лично Исмаил-бею было велено передать петицию султану Абдул-Меджиду и консулам Англии и Франции. Указывая, что они верные слуги султана и халифа, лидеры мятежа заверяли, что воюют только против жуликов и воров, которых в аппарате губернатора слишком много, и если Стамбул назначит руководить эйялетом кого-то из рода Караманлы, ни о каких мятежах никто и никогда больше не услышит.

Ответа, однако, не последовало. Вместо того осенью турки блокировали Джебеля и начали перебрасывать подкрепления из Турции и Египта, а во владениях Гумы вследствие санкций начался голод, усугубленный вспышкой холеры и ссорами вождей, которые начали бояться. В итоге, когда в декабре турки перешли в наступление, остановить их Гума не смог, а 19 января 1856, потерпев тяжелое поражение у Йфрена, ушел в Тунис, базируясь на территории которого начал ходить в рейды, уничтожая турецкие блок-посты.

Какое-то время держался пат, но в начале 1858, когда отношения Парижа и Стамбула потеплели, бею было велено отказать Гуме в пристанище, и шейху махамидов пришлось, вернувшись в Триполитанию, с крохотным отрядом идти на юг, искать союзников.  Однако оторваться не получилось: в конце марта отряд турецкой конницы перехватил инсургентов где-то  севернее Гадамеса, и в сабельной рубке Гума аль-Махмуди получил смертельную рану. Его голову, доставив в Триполи, выставили на площади перед мечетью, и это стало концом 23-летней войны. Турки реально, а не на словах вступили во владение  наследством Караманлы, кроме разве что глубинных районов Киренаики и южнее, где полновластными господами были дервиши из недавно возникшего, но уже набравшего силу тариката Сенусийя, основанного в 1837-м алжирским марабутом Мухаммедом бен Али ас-Сенуси.

Однако, поскольку он, имея массу дел, мешать туркам не собирался и султана халифом признавал, а пользы от его нищих земель никакой не предвиделось, из Стамбула пришел указ не обострять, но установить дружеские контакты и понемногу приручать, а главной задачей считать восстановление страны. Что и было выполнено, однако как восстановить уничтоженное, никто толком не знал. «Мне трудно понять, - писал в это время тунисский посланник в Триполи своему бею, - какой теперь прок Порте от земель, которые она сама испепелила. Аллах свидетель, то, что было здесь, страшнее самого страшного страха. Какое счастье, что наш Тунис был и остается островком тихого мира, доброго согласия и благополучия», и следует отметить, в сравнении с Триполитанией, Тунис, в самом деле, был «островком». Но всякая несчастная семья несчастлива по своему…

Продолжение следует.
Tags: африка, ликбез
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 6 comments