?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry



Продолжение. Ссылки на предыдущее здесь.




Коллективное хозяйство

Беспредел «коллектива», фактически означавший установление в стране полновластия «красной олигархии», возмутил многих, а тот факт, что главой государства стал именно сеньор Идиарте Борда, возмутил вдвойне. Отпрыск старой, еще колониальной аристократии, неприкрыто презиравший «плебс», - но, правда, талантливый музыкант, - он считал себя гением, имеющим право стоять над законом и условностями. Пусть даже временно, - не было тайной, что она всего лишь греет место для возвращения в 1898-м, после перерыва, сеньора Эррера-и-Обес, выбравшего именно его, потому что другие могли бы и не соблюсти договоренность.

Корпоративные правила чтил, либеральные идеи разделял, но к реальной политике на посту номер раз оказался неспособен. Не умея ни маневрировать, ни находить компромисс, ни подбирать кадры, с самого начала обидел всех, кого мог обидеть, оттолкнул всех, кого мог оттолкнуть, зато «окружил себя поклонниками своего величия, великодушно им доверяя, а в результате его правление оказалось полно противоречий и грязных вопросов, вызванных коррупцией подчиненных и бесхозяйственностью», оттолкнув множество «красных» и взбесив  большинство «белых».

Короткое отступление. Для понимания всего дальнейшего следует напомнить, что деление на «цвета»  уже становилось все более и более расплывчатым. Формально считалось, что «красные» - городские, либералы и за прогресс, а «белые» - сельские, за традицию и патриархальные ценности типа ранчо-пончо, но это уже было не совсем так. Образованные «белые» из провинциальных городков не имели ничего против либерализма, стремились к прогрессу, и в этом смысле мало чего отличались от «красных» ровесников, а старые клановые распри и те, и другие, отмахиваясь от недовольства отцов, старались забыть, как пережиток дикости.

Прежняя непримиримость в Монтевидео оставалась только в отношении caudillos, окопавшихся в своих четырех департаментах и желающих жить по старинке. Просто жить по старинке, ничего больше, даже не доли власти в центре, как их близнецы в Аргентине, - но и этого хватало. Либералы считали важнейшим делом полное искоренение «средневековья, варварства и дикого пастушеского феодализма, не присущего культурной нации». Да и земельный фонд хотелось пустить в распродажу, - а вожди пампы не позволяли, и Апрельский мир давал им на это полное право.

С ними компромисс для либералов был невозможен. А во всех остальных случаях – сколько угодно. Раньше «белый» и «красный» были клеймами, как фамилии Монтекки и Капулетти, ненавидевшие друг друга, ибо так уж повелось, теперь же «белый», желая сделать карьеру, вполне мог записаться в правящую Colorado. И не спеша расти. Вплоть аж до «коллектива». И даже оставаясь «белым» можно было найти с «коллективом» общий язык на правах младшего партнера, - что, собственно, и сделали столичные «белые доктора», заседавшие в ЦК Национальной партии и вполне довольные своей долей пусть не власти, но пирога. Однако если верхушка «белых» особых претензий не имела, то ниже начинались проблемы.

Общество все-таки оставалось очень клановым, и молодому образованному человеку из «белой» семьи, даже записавшись в «красные», делать карьеру все же было очень сложно, - а ведь понятия о чести не всем и позволяли записываться. Да и взрослому, состоявшемуся политику после перетряски департаментов, когда количество «белых» мест в Ассамблее уменьшилось втрое, после чего «белая» фракция утратила всякое влияние, становилось все более и более дискомфортно.

В итоге ясно что. «Белые» не из самой-самой элиты, понимая, что оказались пересортицей, не считали нужным принимать это, как должное, и готовились к борьбе, каковая в условиях Уругвая и полного диктата «коллектива» могла выражаться только в одной форме. Кто-то эмигрировал в Байрес, искать у аргентинцев поддержки, а кто-то создавал «клубы» на дому. Естественно, в «белых» департаментах, где за такое не сажали, особенно в Серро-Ларго, где очагом такого организованного «домашнего» недовольства стал «Гумерсиндо», основанный 25 августа 1896 года братьями человека, в честь которого «клуб» был назван, - и теперь, видимо, следует сказать пару слов о семье Саравиа.

Огромный, - 13 братьев, не считая племянников, кумовьев, свояков и побратимов, - скотоводческий клан, гонявший гурты в департаментах, пограничных с Бразилией. По происхождению – смесь португальцев с гаучо. Никаких взглядов, зато по мироощущению – классические «короли пампы» со всеми достоинствами и недостатками, присущими этому уже отмиравшему подвиду вида Homo Sapiens. Очень патриархальные, превыше всего ставили свободу, честь, верность и справедливость, покровительствовали бедным, мало чем отличаясь от них в быту, хотя и были очень богаты скотом, - в связи с чем, имели в «белых» департаментах тысячи клиентов, готовых на все по первой их просьбе.

Города недолюбливали, смысл слова «прогресс» не очень понимали, «красных» не любили просто потому, что те «красные», с которыми и папа воевал, и дедушка воевал. Но и «белых», которые с образованием и в очках, хоть и свои, ставили не очень высоко, потому что слишком умные, много говорят, а мужчина должен говорить мало, но каждое его слово – кремень. Ну и, тоже важно, если где-то загоралось, прыгали в седло и мчались на помощь тем, чье дело считали правильным, потому что за правое дело нужно сражаться, - и неважно, по какую сторону границы горит.

Вот такой социальный типаж. Уже обреченный на исчезновение, как индейцы прерий, - просто потому, что не вмещался в новые реалии, не очень приятный даже «новым белым», - но на тот момент еще полный сил. К описываемому же времени, после гибели старшего брата, Гумерсиндо (о нем подробно - в книге о Бразилии), считавшегося «идеалом воина пампы», клан возглавил не следующий по старшинству Антонио Флорисио по прозвищу Чикито (Пацан), чересчур взбалмошный, и не Базилисио, подростком уехавший в город учиться и там «покрасневший», а младший, Апарисио. Во всем похожий на Гумерсиндо, сражавшийся рядом с ним и получивший от мятежных бразильских «федералистов» чин генерала. Правда, не признанный ни в Рио, ни в Монтевидео, - ну и что? Эта мелочь пампу не волновала. Ибо, если наш дон Апарисио не генерал, кто ж тогда генерал?



Братишки

В большую политику эти ребята, повторюсь, не лезли, предоставив ее «докторам», - на то ж они и в очках, и при портфелях, - однако на инстинкте происходящее им очень не нравилось, и еще 9 апреля 1896 года Апарисио, специально поехав в Монтевидео, попытался выяснить, почему ЦК Национальной партии не бьет тревогу. Но тщетно. Приняли их с Чикито тепло, объяснили, что не так страшен черт, как его малюют, предложили довериться профессионалам, а также деньги, чтобы не мутили и не мешали серьезным людям договариваться.

На что, однако, последовал знаменитый ответ: «Я предпочитаю оставить своих детей бедными, но с Родиной и честью, а не богатыми, но без чести и Родины». И вот тогда-то возник клуб, названный в честь Гумерсиндо, - а 25 ноября братья, заняв с отрядом из 80 «кентавров» городок Коронилья, зачитали манифест: дескать, «мы, белые, наследники Артигаса и Орибе, - оружие народа против власти, чуждой для народа и унижающей народ».

Иначе говоря, информация к размышлению: терпэць урвався, смело мы в бой пойдем, - но пока что в виде декларации, ибо выступление не было подготовлено. Поэтому после нескольких мелких, почти без крови стычек, правительством всерьез не воспринятых (военные в переписке усмешливо именовали события «чиринадой», то есть, «кукареканьем»), 8 декабря братья  перестали резвиться и ушли в Бразилию, напоследок сообщив, что «революция только начинается».

В Бразилии дело пошло. Семью Саравиа там уважали и бывшие соратники, и бывшие противники, тем более, что рассматривали как противовес сидящим в Байресе «белым политикам». Так что, нашлись и деньги, и оружие. Сделав базой дикие места близ границы, Апарисио направил Чикито в Байрес, общаться с Хунтой насчет координации и дальнейших планов.

Там, ясное дело, к «дикарям» относились настороженно, как и ЦК, ибо имели своих военных лидеров, полковников Хосе Нуньеса и Диего Ламаса, сделавших карьеру в аргентинской армии, - но без Саравиа в «четырех департаментах» никто бы не пошевелился, поэтому и поговорили, и даже утвердили Апарисио командующим революционной армии. Но все-таки для присмотра и правильной ориентации назначили «политрука», - видного политика Дувимиозо Терра.

Начинать договорились 5 марта 1897 года, и на рассвете назначенного дня 383 «кентавров» Апарисио, не очень хорошо вооруженных, но рвавшихся в бой, перешли северную границу Уругвая, - одновременно легендарными «Двадцатью Двумя» полковника Ламаса, перешедшими южный кордон и сразу получившими пополнение (700 бойцов), а вскоре привел еще 517 всадников и полковник Нуньес, - так что 17 марта, столкнувшись с правительственными войсками, в том числе, двумя батальонами егерей, инсургенты, к собственному удивлению, одержали серьезную победу при Трес Арболес.

А вот северной колонне не повезло: 19 марта, сойдясь с карателями Хасинто Муниса, «белого», но кровного врага семьи Саравиа, она проиграла, и в этом бою погиб Чикито. Проигрыш, впрочем, не был фатальным, - мелкая стычка, не более, - и 28 марта, когда северная и южная колонны объединились, армия стала вполне внушительной. Правда, подчиняться полковникам  генерал Саравиа  отказался, а «докторишку с редким именем» вообще слушать не пожелал, и в итоге, решили действовать раздельно.

Однако в ставке Апарисио остались несколько молодых интеллектуалов, восходящие звезды «белой политики», не пожелавшие подчиняться старшим, типа храброго и очень образованного Эдуардо Асеведо Диаса, ставшего личным секретарем caudillo, они устроили небольшое Политическое бюро, и теперь вождя «кентавров» уже не получалось рассматривать только как грубую силу. Байресской Хунте появилась альтернатива.

А боевые действия тем временем продолжались. Правительственные войска, спасибо железной дороге, передвигались прытко, и конечно, были куда лучше вооружены, но и повстанцы уже не надеялись на пики: имелись у них и Максимы, и Винчестеры, и Ремингтоны, правда, строго-настрого запрещенные к владению указом еще 1876 года, но в «белых» департаментах этот дурацкий указ не то, что не исполняли, а просто отказывались понимать, тем паче, что до Бразилии рукой подать, а там закупиться нетрудно.

Так что, дело шло с переменным успехом,  и теперь уже «полковникам» не шибко везло, зато парням Саравиа наоборот: они заняли  немаленький «красный» город Ривера, удивив население учтивостью, и вскоре в ставке «белого» главкома появились люди из Монтевидео. От имени Хосе Батле «красные демократы» заверяли в полном понимании требований повстанцев и обещали добиться от «коллектива» прекращения братоубийственной войны.

Кстати сказать, в полном смысле слова «братоубийственной» - правительственными войсками командовал полковник Базилисио Саравиа, родной брат вождя «революции», единственный из семьи образованный, в свое время, учась в Монтевидео, так зауважавший прогресс, что записался в «красные», на что семья отреагировала с удивлением, но без гнева (родная кровь все же, куда денешься?) и когда вскоре переговоры таки начались, братья ежедневно встречались, дружески беседуя и оплакивая Чикито, которого оба любили.

Переговоры продвигались  сложно. Аргентинские сидельцы требовали министерских постов, командных должностей и прочих печенек для «конкретных персон», и «белые политики» пытались шантажировать «красных» продолжением войны, - однако от них уже мало что зависело: «кентавров» все эти мелочи мало волновали. Мнение эмигрантов интересовало их в последнюю очередь, и мнение городских чистоплюев, пытавшихся их подкупить, тоже.

Так что, когда «политрук» Дувимиозо Терра, давно уехавший в безопасный Байрес, согласовав решение Хунты с ЦК Национальной партии, прислал телеграмму о прекращении переговоров в одностороннем порядке, генерал Саравиа отправил в Монтевидео собственную «молнию»: «Эта армия и есть партия, и она игнорирует все заявления сеньоров из Монтевидео и Буэнос-Айреса», после чего Хунта объявила о самороспуске, а ЦК, вытеснив конструктивную, но теперь уже представлявшую только себя оппозицию, сформировали люди генерала.



Вижу цель, верю в себя!

Между тем, Монтевидео бурлил еще с весны. От правительства требовали мира даже те, кто мира, в принципе, не хотел, но видел в мире шанс потеснить олигархию, считавшую себя выше тех, кого как бы представляла. Само собой, возглавили разношерстную оппозицию «красные демократы», понимающие, что при полном контроле «аристократов» в избиркомах и силовых структурах им, пусть и популярным, ничего не светит, и уровень ожесточения рос.

Не говоря уж о прессе, забывшей о всяких приличиях, и о постоянных митингах, градус начинал зашкаливать, и 21 апреля некий Хуан Рабекка, экзальтированный студентик 17 лет от роду, подкараулив президента Идиарте у дворца, попытался в него выстрелить, но был обезоружен. Парнишку повязали, доставили куда следует, допросили. Сам крайне перепуганный, он талдычил что «человека-войну необходимо убрать, чтобы страна стала счастливой», категорически отрицал сговор хоть с кем-то, разъяснил, что старенький пистолет купил в антикварной лавке, продав книги, и после следствия был осужден на 5 лет тюрьмы, поскольку медики, освидетельствовав, констатировали «нервическую лихорадку».

И все бы ладно, мало ли психов, но вот ведь странность: El Dia, - главная газета batllistos, - первой сообщив о случившемся, указала имя стрелка: Авеллино Аредондо, - а это имя в Монтевидео было на слуху. Отставной лейтенант, ныне бакалейщик, считался одним из самых фанатичных «красных демократов», и хотя газета почти сразу дала поправку, дочери президента написали открытое письмо, обвиняя сеньора Батле в причастности к нападению. В ответ на что лидер оппозиции, естественно, пожал плечами.

И такие страсти, прошу отметить, полыхали еще весной, а летом пожар и вовсе разгорелся. Национальная торговая палата, Сельская ассоциация, Союз банкиров поддержали требования «красных демократов», заявив, что если президент не хочет мира, он должен уйти. 5 августа по столице прошла грандиозная, - почти 20000 человек, - демонстрация под лозунгом «Мир любой ценой», - что вызвало смятение даже в рядах «коллектива». Однако президент, «образец упрямого баска», и сеньор Мигель Эррера-и-Обес, единственный, чье мнение глава государства уважал, отреагировали на происходящее воистину аристократически. Дескать, право людей высказаться есть основа основ либерализма, но если кто-то позволит себе нарушать закон, его окоротят военной силой, все вопросы будут решены на выборах, - а война до полной победы.

Излишне говорить, что умиротворения такая позиция, подчеркнутая полной уверенностью лидеров «коллектива» в том, что на выборах, как бы кто ни голосовал, посчитатают правильно и победит бывший президент, не принесла. Напротив. Даже относительно умеренная La Rason, «газета для сомневающихся во всем», гнала тексты насчет «зловещего маньяка, готового уложить в могилу всех уругвайцев», а про El Dia и речи нет, там вообще отвязались на полную катушку. И публика реагировала.

По словам дочерей президента, письма с угрозами поступали ему чуть ли не ежедневно, из полиции сообщали, что эти угрозы могут быть не беспочвенными, однако гордый баск, смотревший на толпу свысока, считал ниже своего достоинства бояться. А СМИ уже перегибали палку, откровенно подстрекая. 25 августа, в свежий номере El Dia вышел в алых тонах, с редакционным заявлением:

«Сегодня, когда в департаментах льется кровь, а восемь бюджетов не покрыты, г-н Идиарте Борда и его друзья спокойно пойдут в собор, а потом поедут на концерт. Что им до страданий народа? Неужели никому не под силу остановить эту пляску ненависти и смерти?», а через несколько часов, - президент как раз вышел из собора, - очень хорошо одетый молодой человек разрядил ему в грудь револьвер Lefaucheux, и через несколько минут глава государства скончался, успев прошептать только «Я мертв», и став таким образом единственным президентом Уругвая, убитым при исполнении.

Что интересно, убийца, - тот самый анонсированный еще в апреле  Авеллино Аррендондо, - по сообщениям очевидцев, «вел себя хладнокровнее всех. Он не пытался бежать, стоял на месте, скрестив руки на груди две или три минуты, а когда полицейские наконец вспомнили о нем, с улыбкой сказал: “Не волнуйтесь, господа, я тут и никуда не денусь”». Столь же спокойно вел он себя и на допросах. Дословно:

«Я “красный”, и горжусь этим, но я не радикал. Я осуждаю террор и отвергаю анархизм, но я сделал то, что необходимо для покоя моей страны – убил не человека, против которого ничего не имел, а президента, который предал и погубил нашу партию, убил ее идеалы. Не ищите заговора, его нет. Полгода назад, приняв решение, я порвал с друзьями и  невестой, чтобы не усложнять им жизнь, а револьвер  позавчера  нашел на улице. Много месяцев я не читал газет, чтобы никого не обвинили в подстрекательстве. Таким образом, этот акт справедливости лично мой, и теперь по справедливости судите меня».

Это покушение уже более века волнует уругвайских историков, копающих архивы в поисках ответов, которых нет по сей день. Хотя, конечно, уже тогда сторонники и родственники убитого обвиняли Хосе Батле. Без малейших прямых доказательств, но с полной уверенностью, и Леонардо Борхес, автор толстой книги на эту тему, похоже, тоже уверен, хотя и старается казаться полностью объективным.

«Суда не было, - пишет он, - значит, нет и вердикта, но факты, факты! Точно известно, что Батле навестил Арредондо в тюрьме, говорил с ним и по-братски обнял. Также, нет сомнений, именно он оплатил услуги мэтра Лафинура, лучшего адвоката тех лет, сумевшего выстроить линию защиты так, что присяжные вместо неминуемой казни определили убийце 13 лет тюрьмы. Наконец, и это не секрет, в 1901 году, по указу Батле был досрочно освобожден Хуан Рабекка, а через год вышел на свободу и Арредондо, сразу же получивший завидное место в таможенной службе. И много позже дети Хосе Батле пытались назвать именем Арредондо одну из столичных улиц. Эти факты превращают догадки в уверенность.  Но факт и то, что гибель Идиарте Борда, как она ни прискорбна, открыла Уругваю дверь в новое время».

И это так. На следующий же день Хуан Линдольфо Куэстас, глава Сената, принеся присягу в качестве «исполняющего обязанности», распорядился немедленно возобновить мирные переговоры. А менее чем через месяц, 19 сентября, в Монтевидео, под общие аплодисменты, песни, пляски и фейерверки Ассамблея утвердила подписанный накануне мир, получивший название, - поскольку дон Апарисио потребовал клятвы на кресте, - Pacto de la Cruz.

Голосовали в ажиотаже, приняли абсолютным большинством: «против» подняли руки только несколько «коллективистов» высшего градуса, а высказался от всей души и вовсе один, сеньор Хулио Эррера-и-Обес, презрительно бросивший в зал «Вы подписываете этот дурацкий мир, потому что не умеете воевать». Но это его частное мнение уже не имело политического веса…

Продолжение следует.


Comments

( 1 comment — Leave a comment )
livejournal
Nov. 3rd, 2017 04:39 am (UTC)
ТАНГО В БАГРОВЫХ ТОНАХ (65)
Пользователь selestafox сослался на вашу запись в своей записи «ТАНГО В БАГРОВЫХ ТОНАХ (65)» в контексте: [...] Оригинал взят у в ТАНГО В БАГРОВЫХ ТОНАХ (65) [...]
( 1 comment — Leave a comment )

Latest Month

February 2018
S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728   

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner